То самое кольцо, которое они с Сильвией пытались украсть в омальском дворе. Кольцо, которое обожгло Сэфе пальцы при попытке его смахнуть. Кольцо, с которого Арин из Низала снял слепок, пока Султанша валялась без сознания.

«Она думает, что сможет выиграть войну против Низала» , — говорила Сильвия.

Сэфа стояла перед Султаншей Лукуба, помня вкус чужой ложки, насильно бьющейся о её закрытые губы, и гадала: чувствовала ли эта правительница себя хоть раз беспомощной? Интересно, права ли была её мать, утверждавшая, что Сэфа всегда идет на поводу у сердца, а не разума?

Мать говорила это в обиду. Большинство людей так и считали. Но именно сердце когда-то приказало Сэфе собрать вещи и сбежать из Низала вслед за златовласым богатым мальчишкой, который оставался рядом с ней с самого детства. То же самое сердце разглядело дикую, одинокую девчонку, шныряющую по цитадели Райи, и решило сделать её своей подругой. Лучшие решения в жизни Сэфы — самые смелые решения — всегда шли от сердца.

Оно защищало то, что любило, куда надежнее, чем её разум.

— Если вы выделите мне средства на поиски моих спутников вместо того, чтобы искать их лично, я согласна остаться вашей помощницей и доносить вам новости дворца.

Сэфа не стала задерживать взгляд на кольце Вайды. Первое правило любого королевского двора: никогда не показывай, откуда зайдешь.

Призрак Сильвии сейчас тряс бы её так, что зубы повылетали, увидь она, как Сэфа торгуется с женщиной, настолько опасной — склонной к казням по щелчку пальцев и садистской мести, — что её опасался даже Главнокомандующий Низала.

Но Сэфа устала быть обузой, которую все вечно спасают. Слабым звеном в комнате, полной воинов. Это кольцо — её рычаг. Разменная монета.

Власть.

Вайда пристально смотрела на неё. Губы Султанши медленно расплылись в улыбке:

— Считай, мы договорились.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АРИН

Арин откинулся на спинку кресла во главе непомерно длинного стола и представил, как сжигает эту комнату дотла.

Чистой воды выдавание желаемого за действительное, но чем дольше он наблюдал за перепалкой Совета, тем сильнее искушала эта мысль. На ум пришла на редкость туманная низальская пословица, которую отец особенно любил повторять, когда учил Арина, чем опасна погоня за планом, продиктованным страстью, а не стратегией:«Голодный, но обделенный видением поймает утку и обожрется её перьями» .

До этого момента Арин не понимал её сути. Но сейчас он сидел в тишине, пока мужчины и женщины с якобы выдающимся интеллектом из кожи вон лезли, стараясь, чтобы их идиотские идеи прозвучали громче, чем точно такие же идиотские идеи соседей.

Военное крыло Цитадели было одним из трех — в прошлом четырех — крыльев, куда строжайше запрещалось входить кому-либо, кроме членов Совета, королевских особ и их стражи. Когда Арин впервые переступил порог Хатем-Холла вскоре после Бала Победителей, он насчитал под потолком не менее семидесяти семи обитаемых паутин.

Фонари, свисавшие со сводчатого стеклянного потолка, покачивались над окованным железом столом. Эти стулья срубили много тысячелетий назад из старейших деревьев Эссама, и строгое дерево повидало тысячи сменявших друг друга глупцов-советников, прошедших через Хатем-Холл. Спинку Командорского кресла во главе стола украшали искусно вырезанные из базальта длинные, острые вороньи перья. Их тень простиралась по обе стороны от Арина, напоминая расправленные крылья.

Когда болтовня советников окончательно перешагнула границы его терпения, Арин заговорил:

— Сама, поправь меня, если я ошибаюсь. Ты предлагаешь пустить под нож беднейшее население каждого королевства, устроив демонстрацию подавляющей военной силы, ради призрачного шанса поймать членов повстанческой группировки, которых я уже безуспешно искал по всем этим землям?

— А какой у нас выбор, сир? — спросила Сама.

Прямые как стрелы волосы, обрамлявшие ее квадратную челюсть, были подстрижены подчеркнуто строго, из-за чего она казалась Арину солдатом, играющим в бухгалтера.

— Восстания в низовьях Омала лишили нас возможности искать Наследницу Джасада, не вмешиваясь в чужие дела.

За последние несколько часов в комнате сформировались три течения мысли. Впрочем, «мысль» — это слово Арин побоялся бы применить к тому интеллектуальному шлаку, что изрыгали присутствующие. И чем дольше он их слушал, тем труднее становилось скрывать презрение.

Арин постучал пальцем по краю стола, подсчитывая выступы. В его голосе сквозило откровенное пренебрежение:

— Низал не станет вмешиваться в восстания в нижних деревнях. Шансы на то, что Наследница Джасада прячется именно там, ничтожно малы. Я не нарушу наши собственные законы ради плохо просчитанной авантюры.

Мятеж против омальской короны зрел уже давно, и вспыхнул с новой силой после того, как Феликс счел уместным сорвать свадебный пир Махаира на Алкалле, швырнув ребенка прямо под копыта своих лошадей.