После многих лет пыток я перестал притворяться, что я — нечто иное, кроме как ходячая катастрофа. Темная пустота насилия, жаждущая мести. Тот, кому нравится причинять боль другим. За исключением немногих избранных, которые былимоими . Их я буду защищать до последнего вздоха. Это был единственный кодекс, по которому я жил.

Сэйди продолжала идти. Мы с Ксерксом не ожидали этого, поэтому не остановили её, когда она подошла к тем альфам. Она откинула голову назад и застенчиво накрутила на палец прядь белых волос. Я читал по её губам: она спрашивала, как попасть в закрытый клуб. В её позе не было привычного высокомерия. Она играла роль, как и я.

Золотая нить вспыхнула огнем. Кожаные штаны обоих альф натянулись; они смотрели на неё с неприкрытым вожделением, вдыхая запах её кожи и содрогаясь, когда она отворачивалась. Мои руки дрожали от жажды калечить. Жажды убивать.

В груди зародилось слабое шипение. Звук становился громче, чем ближе она подходила к ним и чем дольше говорила. Мое зрение помутилось, мир погрузился во тьму, оставив лишь ярко-оранжевые тепловые сигналы тел. Альфы смотрели на неё с ожиданием. Моя кошечка слегка опустила плечи и приподнялась на цыпочки, потянувшись к их щекам.

Золотая нить взорвалась, и пустота прорвалась наружу. С невероятной скоростью я бросился вперед и вцепился пальцами в её шелковистые локоны. Я дернул её голову назад прежде, чем её клюквенные губы успели коснуться кожи альфы, и поцеловал её так сильно, как только мог.

Прежде чем я успел сделать то, о чем мог бы пожалеть (например, выпотрошить этих уродов голыми руками и трахнуть Сэйди прямо на их трупах, чтобы заявить на неё свои права), я швырнул её обратно в руки Джакса и Ашера.

Золотая нить успокоилась, но не перестала гореть. Мы все были в ярости. Я одарил презрительным взглядом ублюдков, посмевших подойти к ней слишком близко, и немного успокоился, видя, как Джакс и Ашер целуют её и окутывают нашим запахом. Если бы она была нашей парой по стае, она бы уже пахла нами, и нам не пришлось бы угрожать остальным. Но это было не так, и этот факт сводил нас всех с ума.

Пустота всё еще кричала мне. Кожаные штаны стали слишком тесными; потребность заявить права на Сэйди была постоянной болью, с которой я научился жить. Потянув Ксеркса, я зашагал к платформе. Видение того, как губы моей кошечки почти касаются щек других мужчин, крутилось в голове ночным кошмаром.

Пустота — это всё, что я знал. Вместо того чтобы бежать от неё, я позволил ей поглотить себя. Позволил ей помочь мне подготовиться к неизбежному — к тому, что нам всем предстояло совершить.

То, что произошло дальше, превратилось в смутное пятно. Я сломал бедро какому-то бете, вставшему на пути. Я сказал диктору, кто мы такие, и увидел, как загорелись его глаза от предвкушения зрелища.

Кошечка смотрела на меня, стоя с широко расставленными ногами на вращающейся платформе; её прозрачное платье нисколько не скрывало клюквенные соски и её маленькую сладкую киску. Свет мигал над ней, заставляя золотистую кожу сиять. Она была похожа на маленькую богиню.

— Ты думаешь, что можешь целовать других мужчин, кошечка? — провоцировал я её, напоминая о том, что столкнуло меня в бездну. Напоминая ей о суровой правде, которую она слишком боялась принять. Она была моей.

Кошечка закатила глаза. Мой член мучительно затвердел от её непокорности. Она была врединой. Хищник внутри меня всегда возбужденно выпрямлялся, когда она дерзила мне.

Мужчины сказали ей, что она совершила ошибку, и мы все наслаждались тем, как она извергала пламя, ни капли не раскаиваясь. Кошечка не склонялась ни перед кем. Я насмехался над ней и обожал то, как искры летели из её глаз.

Ксеркс лег на платформу. Я щелкнул кнутом. Кожа с силой ударила по его телу; я с удовлетворением наблюдал за тем, как ревела толпа и как глаза омеги наполнялись блаженством. И всё это время я не сводил глаз с лица Сэйди. Я обожал то, как она прикусывала нижнюю губу и сжимала бедра.

Толпа кричала: тысячи глаз смотрели на идеальное маленькое тело моей кошечки. Её уникальная золотистая кожа сияла, как маяк. Какой кошмар.

Онамоя , но я вытащил член Ксеркса и подал знак мужчинам притащить её, как мы и планировали. Я щелкал кнутом и рычал, но посылал образы любви и тепла своей змее на её коже. Я умолял её понять, что она значит для меня, что всё это — совсем не то, чем кажется. Я умолял её увидеть правду.

Я касался её. Доставлял ей удовольствие. Утопая в сладком клюквенном вине, выкрикивая слова толпе и щелкая кнутом, я всё еще колебался: не хотел делать это с ней на глазах у всех этих людей. Мы так долго ждали возможности взять её, хотели сделать это по-особенному. Сделать всё правильно ради неё. А это было неправильно.

Её глаза светились чем-то особенным, а пустота кричала мне: «Хватит!». Мы толкали её слишком далеко, она ломалась на моих глазах. Но это были не слезы.