— Мне так жаль. Если бы мы не пошли в ту клинику, этого бы...

— Нет. — Аран обернулась и натянула футболку через голову. — Не вздумай играть в игру «если бы только». Это именно то, чего хочет мама. Если бы не это, она нашла бы другой способ наказать меня за побег. Это было лишь вопросом времени.

Аран пожала плечами, будто ей всё равно, и улыбнулась. Но губы ее дрожали, а плечи безнадежно опустились.

— И всё равно. — Глаза жгло, и я не могла остановить слезы.

Иметь слово, вырезанное на коже с такой ненавистной коннотацией... Одно дело — называть себя шлюхами в шутку, пытаясь перебороть предрассудки. И совсем другое — когда это выжжено на тебе навсегда, и никакая магия не в силах это стереть.

Я была так счастлива, когда чары убрали шрамы с моего тела. Я чувствовала себя такой свободной. У Аран этого никогда не будет.

Я всхлипнула, дрожа всем телом.

— Мне так жаль.

Больше нечего было сказать. Моя лучшая подруга не плакала, но ее губа продолжала дрожать, когда она села рядом со мной. Она обняла меня за вздрагивающие плечи, а я прижалась к ней так крепко, как только могла.

— Я так ее ненавижу, — пробормотала она монотонным голосом. Ее глаза были сухими, пока я обнимала ее и плакала за нас двоих. — Она заколдовала надпись так, чтобы она горела огнем каждый раз, когда мое тело хоть немного возбуждается.

Всхлип вырвался из моего горла. Я сжала кулаки, борясь с желанием закричать. Грудь разрывало от ярости.

— Полувоины сделали это. Они продали тебя этому монстру.

Аран пожала плечами.

— На самом деле уже не важно, кто виноват. Это сделано.

Меня пугало то, как безжизненно она звучит. Аран была самым ярким существом, которое я когда-либо знала. Ее личность была такой же живой, как ее волосы и удивительно синие глаза. Пока я обнимала ее, я поняла, с чем она втайне боролась последние недели. Это объясняло постоянную жесткость в ее глазах и жажду убийства во сне.

Сколько раз я видела, как она компульсивно чешет спину, и списывала это на пустяки — укус насекомого или сыпь? Я была такой слепой. Она страдала всё это время.

Мы сидели в обнимку, пока молнии отбрасывали жуткие тени на стены, а дождь хлестал по особняку.

— Всё будет хорошо, — солгала я.

— Всегда, — солгала она.

В течение следующих нескольких часов ни одна из нас не произнесла ни слова. Мы не спали и не двигались. Мы отчаянно цеплялись друг за друга, потому что мир оказался слишком жестоким местом. Часы шли, и я видела, как Аран всё больше уходит в себя, словно признание травмы сделало её окончательно реальной. Никакие наркотики не были достаточно сильны, чтобы защитить ее от самой себя.

Мы впервые с момента приезда в особняк Ксеркса собрались все вместе за длинным обеденным столом.

Аран сидела рядом со мной, но хранила молчание, лениво водя вилкой по тарелке. Внутри нее что-то сломалось, и я гадала, станет ли она когда-нибудь прежней. Глядя на нее, я чувствовала, как у меня самой ноет сердце.

Над нами сияла огромная люстра, ее дорогущий хрусталь резко контрастировал с нашими спортивными костюмами, изможденным видом и общим невезением по жизни. Единственным человеком, который выглядел здесь как дома, был Дон, сидевший во главе стола.

Медленно нарезая стейк, с прямой спиной и в безупречно сшитом костюме, он был воплощением утонченности. Утром он прислал письмо, извещая, что присоединится к нам на ужин. Как какая-нибудь светская девица. Я голосовала за то, чтобы отправить ответное письмо о том, что его не приглашали, но Джакс резонно заметил, что Дон всё равно придет и, скорее всего, всех нас жестоко вырежет.

Я не могла заставить себя переживать по этому поводу. Видимо, когда Хантер избивал меня ногами по ребрам до тех пор, пока я не начала молить о смерти, во мне что-то перемкнуло. Может, дело было в насилии. Может, в боли. Может, в постапокалиптических пейзажах и голосе в моей голове. А может, в том гнусном слове, вырезанном на спине моей лучшей подруги. Или в сексе. Или в бесконечной монотонности стрессового существования.

Мне было просто плевать.

Аппетита не было, но я запихала в рот сразу три булочки, отхватила ножом кусок масла и отправила вслед за ними. Я агрессивно жевала, глядя прямо на Дона, с открытым ртом, бросая ему вызов прокомментировать это. Дон вскинул темную бровь и, отпив вина, улыбнулся так, словно знал какой-то секрет. Он промолчал.

Я стала жевать еще громче.

Если Уолтер и заметил неловкое напряжение за столом, на нем это никак не отразилось: он весело шутил, наполняя бокалы и помогая служанкам подавать наш обед из пяти блюд. Его густые усы подрагивали от восторга — он обожал роль хозяина на официальном приеме.