В субботу утром Эйми просыпается в своей детской спальне уже третий день подряд. Она перекатывается на другой бок и смотрит на соседнюю односпальную кровать в комнате, точно так же, как делала это в детстве бесчисленное множество раз, когда подруга оставалась на ночевку, но кровать пуста. Ноа, должно быть, уже встала.

В доме слишком тихо, думает она, спускаясь по лестнице. На кухне становится понятно, почему. Деб оставила на стойке записку о том, что отец Эйми на работе, а она повела детей на прогулку, и они вернутся после обеда. Кофейник полон и стоит на подогреве. Эйми наливает себе чашку и выходит на большую застекленную веранду на заднем дворе. Отсюда рукой подать до реки Ганпаудер, впадающей в залив. Ее мать была страстной любительницей птиц. В предрассветные часы она уходила к воде смотреть, как встает солнце, и вела счет всем встреченным птицам. Она рисовала их, добавляя мазки акварели, оставляла сохнуть на веранде, а потом прикалывала кнопками к деревянным перилам. Ничего из этого не осталось. Все следы ее матери исчезли.

Эйми сворачивается калачиком на плетеном диванчике, сжимая кружку с кофе. Она думала, что Скотт пережил такую же потерю матери, но это оказалось ложью. Телефон в кармане вибрирует, и она ставит чашку, чтобы ответить.

— Доброе утро, это детектив Салазар. У вас есть пара минут? — Голос у него резкий, словно он куда-то спешит. Эйми выпрямляется.

— Да, у меня есть время.

— Простите за беспокойство в субботу, но я подумал, вы захотите узнать…

— Вы нашли Скотта?

— Вообще-то ваш муж сдался сам. Прямо сейчас его оформляют в центре содержания под стражей округа Монтгомери.

— Его отправят обратно в Калифорнию? — спрашивает Эйми. — Он предстанет перед судом?

— Его этапируют в Калифорнию, как только удастся организовать транспортировку. Точной даты не знаю. Подробнее выясним завтра. Я просто хотел поставить вас в известность.

— Я могу его увидеть?

— Боюсь, не сегодня. Возможно, в понедельник, после предъявления обвинения. Я попробую что-нибудь устроить до того, как его отправят в Калифорнию.

— А что насчет Лизы Греко-Кинг? И Гвен? Вы можете что-нибудь рассказать?

— Полагаю, все, что я сейчас скажу, очень скоро попадет в открытые источники. Мы обнаружили следы крови Антона на передней части машины Лизы и на внутренней стороне переднего колеса. Очевидно, кто-то пытался оттереть кровь, но сделал это кое-как. Мы полагаем, что за смертью Антона стоит именно она.

— Боже мой. — Она прокручивает это в голове, вспоминая заговорщический шепот Антона и Лизы на ее террасе в день его гибели. — А Гвен? Ей предъявили обвинения?

— Нет. На данный момент нет.

— Не могу поверить, что Лиза убила Антона. Чтобы заставить его молчать?

— Что ж, такова версия. Он начал ломаться под давлением из-за шантажа вашего мужа. Он направлялся в «Виллэйн энд Сэйнт», чтобы поговорить со Скоттом. Должно быть, Лиза запаниковала.

— И что… получается, она увидела, как он следит за Скоттом, и поехала туда, чтобы перехватить его?

— Как все было на самом деле, мы уже не узнаем, но суть именно такова. Мы закрываем дело.

В понедельник Эйми просыпается ни свет ни заря, чтобы поехать в изолятор округа Монтгомери в Роквилле, примерно в часе езды от дома родителей. Она одевается соответствующим образом: немного поискав информацию в сети, она знает, что нужно надеть бюстгальтер без косточек и взять прозрачный пакет для ключей от машины и удостоверения личности. Пройдя через металлоискатель, она попадает в просторный современный зал с металлическими столами и прикрученными к полу табуретами. За столами сидят небольшие группы людей, а по периметру стоят охранники, не сводя с них глаз. Она садится за свободный стол и ждет, дрожа от нарастающей тревоги. Этой ночью она спала отвратительно, поминутно просыпаясь в приступах паники от мысли о том, как станет растить троих детей без Скотта. Час между тремя и четырьмя утра прошел и вовсе без сна: она тупо смотрела на плакат времен старшей школы с мужской баскетбольной командой Мэриленда — победителями чемпионата NCAA 2002 года, — лихорадочно прикидывая, как выплачивать ипотеку без его зарплаты.

Наконец в комнату входит Скотт в темно-бордовой тюремной робе и направляется прямо к ней. Она знает, что разрешены лишь короткие объятия в начале и в конце свидания, поэтому поднимается на ноги.

Они замирают в объятиях на несколько секунд. Она вцепляется в его рубашку, сдерживая слезы. Она думала, что больше никогда его не увидит, а он здесь. Все-таки вернулся. Она отстраняется, касаясь пальцами его лица.

— Ты побрился.

— Да, для суда.

Они садятся на металлические табуреты, сцепив руки поверх маленького стола. Охранник делает шаг в их сторону, и Скотт отдергивает ладонь.

— Прости. Прикасаться нельзя.

Она кивает, опуская руки на колени.