Хильда придвигает табурет за мной, окунает маленький ковшик в воду, запрокидывает мою голову назад и поливает волосы. Её пальцы нежно и глубоко массируют кожу головы, пока она вмывает то, что пахнет и ощущается как очень дорогой шампунь. Её движения такие тёплые и материнские, но меня охватывает тревога. Часто ли этот месье Вольф приводит сюда девушек? Такова ли работа Хильды — успокаивать их, потому что она знает, что произойдёт? Кто такой этот Вольф? Это тот человек, который удерживал меня в первый день? Или тот внушительный мужчина у ворот? Мой желудок снова скручивает. Она снова льёт тёплую воду мне на голову, смывая мыло. Я смотрю, как мыльная пена собирается вокруг груди. Она оборачивает мои волосы полотенцем и оставляет меня с мочалкой, чтобы я могла помыться наедине. Уходя, я замечаю, как её пальцы поворачивают задвижку изнутри, прежде чем дверь закрывается. Впервые я не остаюсь запертой — они оказываются по ту сторону. Я намыливаюсь ещё более дорогим мылом, встаю, чтобы помыть пах, ноги и ступни. Как бы ни было восхитительно снова стать чистой после столь долгого времени, трепет в желудке становится всё хуже. Я боюсь, что мой вкусный кофе попросится наружу. Вместе с калориями и кофеином, пробуждающими мой мозг, вся тяжесть пережитого резко обрушивается на передний план сознания. Наш театр разгромили. Адриен, возможно, мёртв. Нас согнали в лагерь, потом в поезд — в другой, больший лагерь. Я ехала без нормальной еды и воды несколько дней среди больных и мёртвых. Меня против воли затащили в этот дом, усыпили и… что теперь?

Пока я прокручиваю события в голове, я выполняю остальные действия на автомате. Я обнаруживаю себя сухой, в свежей одежде, в чистых туфлях почти по размеру и втирающую масло камелии по волосам. Слив ванны булькает, унося остатки воды. Я смотрю в зеркало на призрака с моим лицом. Её глаза смотрят в ответ — широко распахнутые от страха и затуманенные. Спустя секунду слёзы градом катятся по лицу. Я падаю на пол, сотрясаясь от рыданий, и сворачиваюсь клубком. У меня отняли всё, что я когда-либо любила. Мой дом, моего любимого, мою семью, а теперь и мою свободу. Под этим роскошным домом — лагерь, пропитанный отчаянием и смертью. Где моя труппа? Их тоже выдернули из очереди? Почему нацисты крушили мою сцену топорами?

Маленькие шаги раздаются за дверью ванной. Я должна взять себя в руки. Я поднимаюсь с пола и плещу холодной водой в лицо. Тихий стук в дверь, и следом тихое: «Мадам?» заставляют меня поторопиться. Я вытираю лицо и открываю дверь Хильде. Увидев меня в порядке, она гордо сияет. Это сходство заставляет меня скучать по маман и почти снова отправляет в пропасть. Она разворачивается, чтобы вести меня по коридору. Я делаю дрожащий выдох и следую за ней. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я бросаю взгляд в сторону своей спальни и замечаю окно. Достаточно ли оно большое, чтобы пролезть? Смогу ли я сбежать глубокой ночью? Но как только я сворачиваю к двери в свою комнату, Хильда трогает меня за плечо.

— Идите за мной, дорогая, — зовёт она.

Я провожаю её взглядом: она поворачивает направо, к лестнице, и начинает спускаться. Я смотрю на комнату, в которой внезапно почувствовала себя в наибольшей безопасности, а затем снова на её седой пучок, подпрыгивающий на ступеньках. Её шаги замирают — она, наверное, гадает, где я. Ужас сжимает сердце. Я снова вся дрожу. А я вообще переставала? В нерешительности я делаю два шага назад, к спальне. Хильда вернулась за мной и стоит, протянув руку.

— Идёмте же, — ласково уговаривает она, словно испуганного ребёнка. — Здесь никого нет, только мы.

Я ещё раз оглядываюсь через плечо, а затем заставляю себя сделать первый шаг к ней. Потом ещё один, и ещё — пока наконец не оказываюсь у перил. Я вцепляюсь в них пальцами. Глядя на Хильду, я замечаю, что зрение затуманивается. Я медленно дышу носом, чтобы успокоиться и не рухнуть с лестницы. Часть меня верит, что это было бы неплохо. Хильда снова улыбается, поднимаясь на несколько ступенек навстречу. Я сжимаю губы в неуверенной улыбке. Мне ничего не остаётся, кроме как слушаться. Моя нога нерешительно отрывается от края лестницы. Когда она опускается на следующую ступеньку, это — официальный первый шаг в мой таинственный новый дом. И в мою новую тюрьму.

Глава третья

Глава третья

Мой бешеный пульс отдаётся в висках в такт цоканью наших каблуков по лестнице. Хильда достигает площадки. Я медленно нагоняю её, не торопясь и разглядывая фойе и коридор внизу. Стены покрыты яично-белой штукатуркой. На них аккуратно развешаны различные масляные картины с пейзажами и охотничьими сценами. Дверь, через которую меня втащили силой, — слева от меня, а справа — коридор, ведущий вглубь дома. Вход в фойе украшен витражным окном, сквозь которое льётся свет с улицы. Он освещает и разбрасывает цвета от цветочных узоров прямо на пол у порога. Я подумываю выбежать через парадную дверь, рискнув и встретившись лицом к лицу с тем, что снаружи. Я знаю дорогу, которая ведёт в лагерь, но, кажется, я видела другую дорогу — к другой стороне дома. Но если меня поймают, будет ли мой хозяин настолько любезен, чтобы вернуть меня обратно? Еда и ванна, которые вернули моё тело к жизни, уже должны подсказывать ответ. Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что направляется ко мне. Она похлопывает меня по тыльной стороне ладони — я всё ещё вцепилась в перила. Её прикосновение вырывает меня из раздумий. Мой взгляд устремляется к её глазам.

— Я бы не советовала, будь я на вашем месте, дорогая, — предупреждает она. В тоне Хильды нет угрозы. Он скорее по-матерински назидательный — как мать, предупреждающая ребёнка не трогать горячее.

Я тихо вздыхаю, признавая поражение, и отхожу от площадки, когда она ведёт меня к порогу уютной гостиной. Справа от меня — огромный камин с топкой, занимающий почти всю стену. В комнате тепло: пламя в топке пожирает дрова с треском и шипением. Комната залита тусклым оранжевым светом, только небольшой лучик солнца пробивается сквозь штофные шторы на окнах, удерживая тепло внутри.

Хильда щёлкает выключателем, зажигая небольшую люстру, чтобы я могла лучше разглядеть обстановку.