На меня находит паралич. Все мои попытки сопротивления и крики прекращаются. Я чувствую только, как слежу глазами за иглой, приближающейся к моей коже. Когда игла входит в сгиб локтя, проходит совсем немного времени, прежде чем прозрачная жидкость начинает растекаться по венам. Нежное тепло окутывает меня, мышцы расслабляются. Я чувствую, как моё тело сдаётся. Двое мужчин в поле зрения становятся расплывчатыми, а затем всё сужается до чёрной точки и гаснет.

Глава вторая

Глава вторая

В труппе стояла приглушённая тишина, пока мы готовились к выходу на сцену. Нацисты, силой сделавшие Париж своим новым домом, теперь принудили нас выступать для них. Мы взялись за руки, и Адриен прочёл молитву о том, что нам предстоит сделать. Он напомнил нам, что этот спектакль — для народа Франции, а не для нашей публики. Нас попросили исполнить «Творения Прометея» Бетховена. Это невероятно старая вещь, к тому же единственный балет, который он когда-либо написал. Адриену посчастливилось найти музыку через свои связи, и он смог восстановить хореографию, основываясь на собственном знании постановки. Это был удивительный и ироничный выбор. Нацисты видели в Гитлере Прометея. Народы Европы были той глиной, которую они хотели наполнить своей ненавистнической идеологией. Адриен был Прометеем, а я и танцовщик-мужчина — глиняными изваяниями. Адриен посмотрел на меня своими зелёными глазами. За эти годы его борода стала куда более седой, чем тогда, когда мы только встретились. Он мягко поцеловал меня в лоб.

— Merde, Chérie. [«Ни пуха, дорогая» (фр.), дословно «дерьмо» — традиционное пожелание удачи перед спектаклем во французском театре]

Он знал, что это выступление, скорее всего, будет нашим последним. Хотя Адриен согласился играть для них, он попытался создать собственный балет в знак протеста. Однако наложенные одна на другую репетиции разрушили этот план. Вместо этого у Адриена родилась другая идея.

Публике наше выступление понравилось, и они оставались почтительно заворожёнными в своём восхищении. Адриен был прав. Хотя наш собственный протестный спектакль был бы приятнее для души, они бы ушли раньше и прервали балет сразу же. Нам было нужно, чтобы они пробыли там достаточно долго для нашего финального акта. Во втором акте, во время моего соло, где глиняная статуя начинает пробуждаться эмоционально — от неуклюжей походки по-детски невежественной до расцветающего творения Человека, — я перешла к действию. Я грациозно припала к полу, провела кончиками пальцев по сцене, а затем, выпрямляясь в пируэте, выхватила плакат из-за бутафорского камня и развернулась лицом к залу. Я развернула транспарант высоко над головой.

VIVE LA FRANCE — VIVE DE GAULLE [«Да здравствует Франция — да здравствует де Голль» (фр.)]

Музыка оборвалась. Музыканты, танцоры, танцовщицы, наши жалкие единицы сценических рабочих и Адриен присоединились ко мне на сцене. Мы все начали петь «Марсельезу» во всё горло. Толпа нацистов с их жёнами или подстилками-коллаборационистками молчала. На глаза навернулись слёзы, но я отказалась позволить им упасть. Я вызывающе смотрела в толпу. Я поднялась на пуантах так высоко, как только могла, крепко держась за свой плакат. Адриен подхватил меня на плечо, чтобы нас могли увидеть те, кто сидел на балконах. Сквозь затемнённые лица я заметила пару пронзительно-голубых глаз — словно два уголька, готовых сжечь театр дотла. Они смотрели прямо на меня. Я не обратила на них внимания, пока наш гимн приближался к последним нотам. Мы все отступили назад, за линию занавеса. Когда мы взяли последнюю ноту, занавес с глухим стуком упал, скрыв нас всех за собой.

***