Напряжение в желудке наконец спадает после того, как я дала ему что-то пожевать, кроме самого себя. Я решаю, что на сегодня сыта, не хочу спровоцировать тошноту, поев слишком быстро, и отодвигаю поднос. Я вынимаю нож из рукава обратно на поднос — решив, что экономка пока не угроза. Я сижу неподвижно, наслаждаясь жаром керамической кружки в руках и тёплой жидкостью, оседающей в желудке. Стимуляция и питание начинают разгонять туман в голове. Пульс учащается. Мурашки бегут по позвоночнику и вниз по рукам, будто невидимые кончики пальцев скользят по коже. Став более осознающей своё окружение и положение, я понимаю, что, должно быть, являю собой весьма жалкое зрелище. Пожилая горничная достаточно добра, чтобы не реагировать на то, как я выгляжу. Если этот доктор собирается меня осматривать, нужно выглядеть презентабельно и здоровой.

Я медленно вылезаю из кровати. Сначала я спотыкаюсь — я толком не ходила с тех пор, как сюда попала. Я подхожу к зеркалу над невысоким комодом и заставляю себя посмотреть на себя как следует. Синяки под моими сухими зелёными глазами отлично справляются со своей задачей — подчёркивают, насколько я измождена. Мой бледный цвет лица только добавляет темноты этим теням. Скулы тоже стали более впалыми. Я грязная, мои мышино-каштановые волосы жирные и спутанные. Тот минимум макияжа, который я себе позволяла, тоже полностью сошёл. Я наливаю немного воды из кувшина в тазик и беру льняную салфетку, которую не использовала. Я смачиваю её и отжимаю, чтобы умыть лицо. Рядом с тазиком лежит крошечный кусочек мыла, я намыливаю его между ладонями, пока они не становятся скользкими от пены. Я умываю лицо до ощущения новизны. Мыло пахнет довольно дорого и великолепно. В самой возможности умыть лицо есть что-то успокаивающее. Хотелось бы мне принять ванну. На комоде лежит розовый бакелитовый гребень. Я провожу им по спутанным волосам, морщась, когда по прядям размазывается жир. Я аккуратно зачёсываю их назад, за уши. Затем я щипаю себя за щёки, чтобы вернуть лицу немного цвета.

Шаги горничной снова раздаются за дверью — и следом ещё одна тяжёлая пара. Это и есть тот месье Вольф, о котором она говорила? Дверь открывается после очередного стука, и горничная улыбается, увидев, что я встала с кровати. Я краснею. Наверное, я выгляжу ещё хуже: грязная одежда, жирные волосы. За её спиной — тот самый доктор, который усыпил меня, когда меня прижимали к кровати. Я делаю шаг назад, к подносу, присматриваясь к ножу. Сердце тревожно трепещет, когда он приближается. Я разглядываю его получше. Он не внушает доверия. Лицо напоминает мне хорька — узкое, маленькое, с чёрными глазками-бусинками. Не удивлюсь, если у него ещё и зубы гнилые. Горничная подходит ко мне и берёт меня за руку, мягко поглаживая. Она помогает мне снять пальто и пока вешает его на спинку стула. Я не свожу глаз с доктора, пока он ставит свой саквояж рядом с нами. Я снова смотрю на нож, и горничная, должно быть, замечает мой взгляд.

— Всё будет хорошо. Я останусь с вами, — шепчет она.

Доктор начинает говорить с ней по-немецки. Я продолжаю притворяться непонимающей и перевожу взгляд с неё на него.

— Ему нужно, чтобы вы разделись, — переводит она.

— Нет.

Мне это не по душе, даже если экономка останется в комнате.

Доктор поднимает бровь и смотрит на неё, снова что-то говорит.

— Я не могу провести тщательный осмотр, пока она одета. Скажи ей слушаться, Хильда.

Значит, её зовут Хильда. Хильда кивает, снова берёт меня за руку и смотрит на меня.

— Всё в порядке, дорогая. Ему нужно тщательно осмотреть вас, чтобы убедиться, что вы здоровы. Месье Вольф тоже хочет убедиться, что вы здоровы. Я не уйду, хорошо?

Я снова смотрю на них обоих, моё паникующее сердце не унимается. Если я буду сопротивляться, он только вернётся и попробует снова. Или они могут выкинуть меня обратно в лагерь. Шипение радиатора подталкивает к послушанию. Тёплая спальня стоит того, чтобы послушаться доктора. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, а затем с неохотой стягиваю с себя грязную одежду. Жар стыда заливает щёки, пока я снимаю заношенное нижнее бельё, в котором просидела несколько дней. Хильда забирает каждую вещь и аккуратно откладывает их в сторону, хотя я предпочла бы, чтобы их сожгли. Светло-зелёные и коричневые синяки пятнами покрывают мои руки — следы борьбы с бошем на днях. Маленькая фиолетовая точка от укола выделяется в локтевом сгибе. Мои соски твердеют, по всему телу бегут мурашки. Впервые в жизни мне неуютно в собственной шкуре. Я не мылась и не брилась несколько дней. Кожа обтягивает рёбра и позвоночник. Я не знаю, что этот доктор считает здоровьем, но я выгляжу точно не здоровой. Я прикрываю лобок руками — волосы спутаны и нечёсаны. Я пытаюсь представить себя на сцене, танцующей и чувствующей, как музыка движет мной. Когда руки доктора начинают осмотр, я стараюсь думать о том, как руки Адриена ведут меня через новую хореографию. Но иллюзия длится недолго — я слышу, как он говорит.

— Слишком худая, — заявляет он.

— Она и так миниатюрная. Уверена, голодовка по дороге сюда не помогла, — защищает меня экономка.