Тем не менее доктор осуждающе цокает, продолжая осмотр. Сначала он просматривает мои волосы. Я морщусь, чувствуя, как его ногти в резиновых перчатках скребут по коже головы. Должно быть, проверяет на вши. Меня пробирает дрожь от одной мысли. Он надавливает на мою челюсть, ощупывает под ушами, затем нажимает большими пальцами на подбородок, чтобы открыть рот и запрокинуть голову для осмотра. Я такая хрупкая в его сильной хватке, особенно за шею. Я чувствую вкус своего застоявшегося кофейного дыхания, что только добавляет унижения. Хотелось бы мне почистить зубы. Он отпускает мою челюсть и возвращается к саквояжу за другим инструментом. Я шиплю, когда холодный стетоскоп прижимается к грудине. Он молчит, затем хватает меня за запястье и, глядя на часы, щупает пульс. Его руки ощупывают живот и спину. По ходу осмотра он задаёт вопросы, которые Хильда переводит. Возраст? Двадцать шесть. Больно ли мне, когда он нажимает в некоторых местах? Нет. Когда я последний раз была у врача? Не помню. Когда были последние месячные, принимаю ли я лекарства, есть ли какие-либо болезни в анамнезе? Ничего, никаких болезней, месячные нерегулярные. Я снова пытаюсь мысленно перенестись в театр, когда он осматривает мои лобковые волосы, вульву и внутреннюю поверхность бёдер. Жар приливает к шее и лицу. Я зажмуриваюсь в безмолвной молитве, чтобы он не злоупотребил своим положением. Слава Богу, он этого не делает. И слава Богу ещё раз, когда доктор заканчивает. Он снимает резиновые перчатки и бросает их в мусорную корзину. Наконец-то я могу дышать. Он забирает свои вещи, кивает Хильде и молча уходит, даже не взглянув на меня. Хильда укутывает меня в халат, который достаёт из шкафа, и закрывает дверь в мою комнату, чтобы я могла побыть наедине.

— Давайте приведём вас в порядок. Да? — Она осторожно подбирает мою грязную одежду, быстро сворачивая её в узел, чтобы я не видела нижнее бельё. Перед уходом она поворачивается ко мне, чтобы представиться как следует. — Меня зовут Хильда, дорогая. Как мне вас называть?

Я колеблюсь, даже не зная, стоит ли ей говорить. Назвать своё имя — значит сделать что-то необратимым. Ты перестаёшь быть тем анонимным человеком, с которым перекидываешься парой фраз в поезде, или той женщиной из цветочного магазина, которую навещаешь в отпуске в чужом городе. Сказать ей своё имя означает признать, что я здесь застряла. Реалистично говоря, я здесь застряла. По крайней мере, на данный момент. Чтобы пауза не затянулась и она не усомнилась, понимаю ли я французский, я должна ответить. Я мягко вздыхаю и улыбаюсь ей в ответ.

— Жюльенна.

— Что ж, Жюльенна, приятно познакомиться. Я вернусь за вами, когда ванна будет готова.

Она закрывает за собой дверь, и щёлкает замок. Я снова сажусь на кровать, беру ещё один кусок тоста и решаю доесть его, пока жду. Когда Хильда возвращается, она даёт мне пару тапочек. Они чудесно мягкие. Я шевелю пальцами внутри, чувствуя подкладку. Хильда проводит меня из комнаты — впервые с тех пор, как я здесь. Хотя мне страшно, обещание горячей ванны — отличный мотиватор.

В тот день, в ярости и панике, я толком не разглядела окружение. Меня ведут по коридору, полному закрытых дверей. Деревянные стены — тёмно-вишнёвого цвета, через каждые пару футов висят электрические бра. Мы останавливаемся перед открытой дверью, и она проводит меня в пахнущую паром ванную с блестящей белой плиткой. Пол выложен небесно-голубой плиткой. На корзине для белья в углу лежит стопка одежды. Корзинка с туалетными принадлежностями стоит на раковине. Ванна на львиных лапах манит меня завитками пара. Хильда закрывает дверь, снимает с меня халат и вешает его на вешалку позади себя. Она подводит меня к ванне и помогает опуститься в воду. Я не помню, когда последний раз я так роскошно нежилась в горячей воде. Дома мы экономно расходовали дрова. Вода не оставалась тёплой долго, мы мылись быстро — едва успевали намылиться и выскочить. Эта ванна невероятно расслабляет, её тепло удерживает меня на месте, а со всех сторон окутывает успокаивающий запах лавандового масла.