Я смотрю на него отсутствующим взглядом, не выдавая, что понимаю. Он не тратит время на повторение и просто хватает меня за руку, силой увлекая за собой. Я пытаюсь вцепиться каблуками в землю. Те женщины, которых отобрали раньше, не выходили уже в форме. Они вообще не дошли до этого этапа. Он уводит меня с ними? Мои попытки протеста ничего не дают — его сила и нормальное питание берут верх. Я оглядываюсь на очередь, но их усталые глаза устремлены вниз, на промокшие туфли. Он ведёт меня к чёрной машине, крылья которой забрызганы снегом и грязью. Словно истинный джентльмен, он открывает передо мной дверцу, и меня «бережно» забрасывают на заднее сиденье. Дверца захлопывается, как только я успеваю втянуть ноги. Он садится за руль и выезжает по дорожке прочь от этого мрачного и зловещего места. Я сажусь ровнее, поправляюсь и неловко засовываю руку обратно в рукав. Давление в груди усиливается. Я сую руку под пальто, чтобы помассировать её. Как бы мне ни было страшно, тепло внутри машины ощущается куда лучше, чем стоять на снегу. Я благодарна за то, что снова чувствую кончики пальцев.

Пока он отъезжает от лагеря, у меня появляется возможность разглядеть новые окрестности. Я смотрю на высокие сосны, увенчанные шапками снега поверх их неизменной хвои. Кое-где виднеются заборы, обозначающие небольшую ферму — сейчас она укрыта на зиму. Появляется ещё одно длинное здание. Это целый комплекс шале. Они добротные, снаружи ухоженные, снег расчищен. Ряды дымоходов хвастаются теплом внутри — в небо поднимаются клубы дыма. Посреди маленькой площади между зданиями застыл небольшой фонтан, отключённый на зиму. Другие нацисты в щегольской форме стоят снаружи и смотрят, как дети играют в снегу. Дети? Здесь? Рядом с ними — женщины. Жёны? Всё это рисует красивую картинку. Если бы я не видела лагерь внизу, я бы подумала, что мы приехали в новый город. Мужчина едет дальше, мимо площади, и поднимается на холм к частному дому. Это высокий, фахверковый дом — я однажды видела такой во время поездки в Берлин. Промежутки между деревянными балками выкрашены в ярко-белый цвет. Я прижимаюсь виском к стеклу и замечаю две трубы, которые дарят владельцу этого дома тепло с избытком. На окнах — железные коробки, где весной, наверное, стоят цветочные горшки. Голые, спящие розовые кусты обрамляют ступени у входа. Может быть, весной букеты цветов выглядели бы здесь не так уныло, как это монохромное великолепие. Когда мы паркуемся, я понимаю, что все эти отвлекающие манёвры не успокаивают моё ноющее сердце. Во мне начинает грызть какое-то маниакальное чувство. Я не могу сосредоточиться на чём-то одном. Вдруг что-то встаёт в горле, и мне хочется ударить этого водителя, если он посмеет ещё раз прикоснуться ко мне. Когда он выходит из машины, он рывком открывает заднюю дверь и без лишних слов хватает меня за руку, чтобы вытащить наружу.

— Сюда, — говорит он.

Я поддаюсь маниакальному желанию и начинаю брыкаться и вырываться из его хватки. Каблуки волочатся по асфальту, но не помогают мне удержаться на месте — он сильнее, чем я когда-либо смогу быть сейчас. Меня уводят в чей-то частный дом. Это совсем нехорошо. Охранник что-то бормочет, без усилий втаскивая меня через парадную дверь.

— Прекрати, если хочешь жить, — угрожает он.

Но я пытаюсь извернуться и расцарапать ему лицо. Все сигналы в моём мозгу срабатывают разом. Я в опасности. Жгучую боль разливается в груди. Она то поднимается, то опускается быстрее, чем я успеваю перевести дух. Моё сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. Жалкие, звериные вопли вырываются из моего горла, пока он, не жалея сил, тащит меня наверх. Я всем телом бросаюсь на него, когда он поднимается по лестнице. Он на секунду теряет равновесие, я застаю его врасплох. Я делаю это снова. Я готова рискнуть свернуть себе шею вместе с его шеей, лишь бы меня силой не затащили туда, куда я не хочу. Но он слишком быстр — он уже ожидал, что я попытаюсь сбить его с ног во второй раз.

— Позовите доктора! — кричит он, перекрывая мой визг.

Я едва замечаю, как какая-то маленькая женщина молча наблюдает за разворачивающейся сценой. Она убегает в другую комнату, а он продолжает тащить меня наверх. Его кожаные перчатки до боли сжимают мои руки, пока он силой заталкивает меня в маленькую спальню. Я извиваюсь всем телом, когда он швыряет меня на кровать. В дверях внезапно появляется другой мужчина в белом халате. Он достаёт из карманов шприц и пузырёк. Горло жжёт. Глаза болят от того, что вылезают из орбит. В горле скапливается слюна от того, что меня уложили на спину. Я собираю её и плюю мужчине в лицо, чтобы не захлебнуться.

— Да твою мать, быстрее давай!

Он щурится — у него нет свободной руки, чтобы вытереться, пока он пытается одновременно прижать меня и закрыть мне рот. Я вцепляюсь зубами в его перчатку. Он сильнее надавливает на моё лицо, почти задушив кожей перчатки.

— Ты хочешь, чтобы она умерла от эмболии (Прим.: Эмболия — это острое патологическое состояние, при котором кровеносный сосуд закупоривается каким-либо агентом (эмболом), который не встречается в норме.)? — Доктор не спеша готовит шприц.

Я не свожу глаз с мужчины, который сидит на мне сверху. Но шаги доктора становятся ближе и замирают у кровати. Я перевожу взгляд на доктора, моля глазами о помощи. Он пытается успокоить меня тихим: «Тсс-с». Он освобождает мою руку и закатывает рукав пальто. Солнечный свет из окна поблёскивает на стекле шприца.

— Легче, Mädchen... [«девочка» (нем.)] Это просто маленький укольчик. Скоро ты сможешь отдохнуть.