Я с трудом открываю сухие глаза. Дневной свет просачивается сквозь безупречно белые льняные занавески на окне надо мной, освещая маленькую комнату. Такое чувство, будто мне в глаз и через мозг вонзили спицу. Я морщусь и прячу голову под одеяло. Как долго я спала? Моё свинцовое тело медленно возвращается к жизни. Я даю глазам привыкнуть под одеялом, а затем постепенно отодвигаю его, чтобы встретиться лицом с остальной освещённой комнатой. На тумбочке рядом со мной стоит кувшин с водой, стакан и тазик для умывания. Ощущение ватной сухости во рту становится невыносимым, когда я вижу воду. Я осторожно сажусь в кровати, боясь, что из-за тяжести в голове меня опрокинет набок, поэтому двигаюсь аккуратно, наливая себе стакан. Я делаю медленный, смакующий глоток. Вода прохладная и чистая и бьёт во все нужные точки после того, как я не пила её Господь знает сколько. Живот сводит судорогой, и я заставляю себя пока прекратить пить, отставляя стакан в сторону. От питья становится заметнее, как царапает и саднит горло — последствие вчерашнего крика. Или это было не только вчера? Всё возвращается ко мне. Я помню двоих мужчин: один держал меня, другой вкалывал наркотик. Волосы на затылке встают дыбом, я опускаю взгляд и понимаю, что моя одежда всё ещё на мне. Я стыдливо тянусь рукой между ног, готовясь к худшему, но понимаю, что ничто не указывает на то, что надо мной надругались, пока я была без сознания. Слегка облегчённо выдохнув, я оглядываюсь по сторонам. Я болезненно моргаю, глаза увлажняются, и всё постепенно обретает чёткость. Здесь есть комод, небольшой письменный столик, придвинутый к изножью моей односпальной кровати и стене, которая слегка выступает, образуя чулан за маленькой закрытой дверью.

Тяжёлые шаги внизу, без сомнения, принадлежат мужским ботинкам. К ним присоединяются другие шаги — изящное цоканье каблучков по полу. Цоканье поднимается по лестнице и направляется к двери. Я замираю. Сердце трепещет, и я оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь для самозащиты. Я допиваю воду и снова зарываюсь под одеяло, сжимая пустой стакан в дрожащей руке. Если кто-нибудь попытается мне навредить, стакан может стать хорошим оружием. Так ведь? Или, по крайней мере, я смогу ударить их им, а потом ещё раз — более тяжёлым кувшином. Это лучше, чем ничего. Раздаётся стук в дверь, и она со скрипом открывается. Цоканье приближается к кровати. Я чувствую запах еды. Я не хочу, чтобы они уходили, но я не знаю, что будет, если они поймут, что я не сплю. Слышен звук волочения металла, и перед кроватью что-то устанавливают. Шаги удаляются от кровати. Дверь щёлкает, закрываясь, и я жду минуту, прежде чем снова откинуть одеяло от глаз. Передо мной стоит поднос с едой. Мой желудок одобрительно урчит, когда аромат доносится до носа. Тарелка простая. Несколько варёных яиц, маленькие ломтики вяленой свинины, нарезанные яблоки и несколько кусочков тёмного хлеба с джемом. Рядом с этим — дымящаяся чашка эрзац-кофе. Желудок становится ещё нетерпеливее, когда горячая желчь подступает к горлу. Я медленно сажусь. На миг я опасаюсь, что это отравлено. Но зачем им было привозить меня сюда, чтобы просто отравить? Я намазываю джем на тёмный хлеб и медленно откусываю. Я чуть не стону, когда ягоды проходятся по языку, а по мозгу разлетаются сигналы блаженства. После пары кусочков тоста я тянусь к кофе, готовясь к тому, что за пойло они там состряпали. Как только я делаю глоток, вкусный, обжаренный вкус кофейных зёрен покрывает язык и согревает горло. Мои глаза расширяются. Я отстраняюсь в изумлении и смотрю в кружку. Это настоящий кофе. Кто, чёрт возьми, имеет доступ к настоящему кофе? Рядом стоит маленький фарфоровый кувшинчик со сливками. Я наливаю себе немного в чашку и делаю ещё один медленный глоток. Он окутывает меня уютным объятием, которое в этот миг успокаивает мои взвинченные нервы. Я тянусь за ещё одним кусочком тоста, когда новый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Притворяться спящей теперь точно не получится. Я беру с подноса нож для масла, слизываю с него остатки джема и прячу его в рукав. Дверь медленно открывается, и я готовлюсь к приходу гостя. Внутрь заглядывает пожилая женщина с седым пучком и добрыми голубыми глазами. Её улыбка такая же приветливая. Она медленно входит и закрывает за собой дверь. Мышцы шеи напрягаются, и меня охватывает печаль. Она напоминает мне мою маман.

— Guten Morgen, [«Доброе утро» (нем.)] — мягко говорит она. Её голос тёплый. Она держится со мной осторожно, будто я дикий зверь в их капкане. Возможно, она слышала, как я отбивалась. Она невысокая, её седые с проседью волосы аккуратно убраны в пучок, морщины выдают возраст и стресс последних нескольких лет. И всё равно мне нужно быть осторожной. Когда я не отвечаю по-немецки, она на миг задумчиво мычит.

— Bonjour? [«Здравствуйте» (фр.)]

Я колеблюсь.

— Bonjour.

Я морщусь, слыша хрипоту в своём голосе — ещё один побочный эффект того, что орёшь во всю голову.

Её глаза скользят по тарелке с надкушенным тостом и возвращаются ко мне. Она снова улыбается.

— Пожалуйста, заканчивайте завтрак. Месье Вольф хочет, чтобы вы были в состоянии пройти осмотр у… — она задумчиво смотрит в потолок, подыскивая нужное слово. Быстрая улыбка, когда она его находит: — …у доктора.

Подозреваю, что она не уйдёт, пока я не откушу ещё кусочек. Я отрезаю край варёного яйца краем вилки и отправляю в рот. Запах немного тошнотворный, но я всё равно ем, чтобы дать организму столь необходимые питательные вещества. Я запиваю яйцо ещё одним кусочком тоста, чтобы скрыть лёгкий привкус варёного яйца. Джем уже стал моим любимым. Я запиваю еду глотком тёплого кофе, чтобы успокоить горло, и она кивает одобрительно.

— Хорошо. Я скоро вернусь, дорогая. Вам нужно что-нибудь ещё?

Было бы грубо попросить весь оставшийся кофейник? Я качаю головой: нет. Она выходит из комнаты, вежливо притворяя за собой дверь.