— Я жила в танцевальной школе с четырнадцати лет. Не было войны, и тогда я готовилась к сцене, а не к дому. Так что не особо много, — Адриен обещал, что я пальцем не шевельну, когда моя карьера взлетит. Если бы не война, я могла бы каждый вечер ужинать парижской кухней и иметь собственную экономку, которая занималась бы всем остальным.

— Schade, [«Жаль» (нем.)] — шепчет Хильда разочарованно. Возвращаясь к французскому: — Что ж, тогда нам многому предстоит научиться. Не так ли, дорогая?

Она похлопывает меня по руке, прежде чем сосредоточиться на ужине.

Я смотрю на них обоих и внезапно понимаю, что мне буквально нужно преломить хлеб с моим врагом. Райнер поднимает голову от газеты. Они оба такие же весёлые, как старые друзья, ведущие лёгкую беседу. Я — посторонняя. Стыд ползёт по затылку. Возможно, мне было бы спокойнее есть в одиночестве. Но когда я отодвигаю стул назад, Хильда замечает, что я так и не откусила ни кусочка.

— Дорогая моя, вы, должно быть, голодная. Пожалуйста, ешьте, — убеждает она. Я открываю рот, чтобы вежливо отговориться тем, что поем позже, но Хильда уже начинает накладывать мне на тарелку.

Я была уверена, что желудок воспротивится жирным сосискам. Напротив, кажется, моему организму нужно было больше калорий, чем я думала. Я приятно удивлена, что ужин не вызвал у меня тошноты. Когда я закончила свою единственную порцию (а Райнер взял вторую), Хильда ведёт меня по кухне, чтобы прибраться. Мы отмываем плиту и столешницу. Я помогаю ей вытирать ножи, которые мы использовали, и убираю их обратно в подставку. Она наполняет чайник, ставит его на конфорку и зажигает огонь. Хильда открывает кладовую и достаёт роскошный пирог под стеклянным колпаком. Увидев этот роскошный пирог, я радуюсь, что оставила ужин лёгким. У меня текут слюнки при одном взгляде. Он покрыт слоем золотистого жареного миндаля. Отсутствующий кусок открывает пористую внутренность со слоем заварного крема в центре.

— Bienenstich Kuchen, [«Пирог Пчелиный укус» (нем.)] мой любимый, — объявляет Хильда.

Пирог «Пчелиный укус». Адриен иногда позволял нам побаловать себя, чтобы мы не срывались с диеты. Торты и пирожные — моя слабость. Хильда нарезает три куска и раскладывает по тарелкам. Она передаёт мне два куска, а свой несёт к столу. Она убирает пустую тарелку Райнера одной рукой и одновременно пододвигает ему кусок пирога другой. Не могу представить, куда мужчина его телосложения вмещает эту вкуснятину — он такой подтянутый. Я ставлю два куска и поворачиваюсь, чтобы продолжить помогать. Но Хильда уже опередила меня: в одной руке у неё три кружки, пальцы обхватывают каждую ручку. Они тихо звенят, когда она возвращается к нам, а в другой руке у неё дымящийся чайник. Он свистел, или она просто так точно рассчитала время?

— Tee? [«Чай?» (нем.)] — спрашивает Хильда, глядя на Райнера и меня.

— Danke, [«Спасибо» (нем.)] — отвечает Райнер.

Я тоже киваю. Запомнив, где что лежит, я быстро приношу чайные пакетики к столу. Она разливает кипяток по чашкам. Мы выбираем по пакетику и опускаем в кипяток. Райнер и Хильда обмениваются новостями, а я занимаюсь своим делом и наконец откусываю первый кусок пирога. Я напоминаю себе есть медленно, что и к лучшему — так я могу насладиться каждым декадентским, насыщенным кусочком. Хильда улыбается, глядя на моё выражение лица.

— Думаю, ей понравилось, — смеётся она. Губы Райнера изгибаются в лёгкой улыбке.

Я краснею, чувствуя на себе взгляд Райнера. Запиваю остатки глотком чая.

— Очень вкусно. Спасибо.

Райнер заканчивает раньше нас и уходит со своей газетой. Пока Хильда убирает со стола, она просит меня пойти за ним и спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё, прежде чем она закроет кухню до конца ночи. Я подчиняюсь и с неохотой выхожу из кухни, направляясь по коридору к гостиной.

Райнер стоит на коленях перед камином, тыкая в поленья кочергой, чтобы дать огню воздух. Он начинает вырывать из газеты разные страницы и бросать их в огонь, чтобы разжечь его посильнее. Крошечные искры взмывают в дымоход, пока пламя пожирает сухую бумагу. Оранжевый свет танцует на спокойном лице Райнера. Я тихонько стучу по косяку двери, чтобы не спугнуть ни дикого зверя, ни кочергу в его руке.

— Monsieur Wolfe? [«Месье Вольф» (фр.)]

Когда он оборачивается, тени в комнате превращают его улыбку в зловещую.

— Monsieur, — слово вылетает из его рта с задумчивым урчанием.

Райнер медленно приближается ко мне, по спине снова бегут мурашки. Я погружаюсь в самые тёмные глубины океана. Тёплое уютное спокойствие от еды и Хильдиной доброты почти испаряется. В глубине сознания я слышу пронзительный писк: «Беги, Жюльенна, беги!» Его голос заглушает его, когда он наконец говорит — его французский звучит как успокаивающее воркование.

— Вы говорите на allemande? [«немецком» (фр.)]

Да.

— Non, monsieur. [«Нет, месье» (фр.)]

Выражение лица Райнера слегка морщится, но быстро возвращается к нормальному.