Скорость вагона в конце концов падает, но каждая остановка означает, что внутрь запихивают всё новых людей. Поезд тормозит, наш вагон на миг дёргается, а потом снова замирает. Лишь некоторые из нас поднимают головы, вглядываясь в тусклом, отражённом свете. Шум на каждой остановке одинаковый. Лающие собаки, злые боши, выкрикивающие приказы, и испуганное перешёптывание внутри вагона. Теперь к этому прибавляется звук отпираемых и с грохотом открываемых дверей по всей длине состава. Неистовые крики, вопли и детский плач эхом разносятся вдоль поезда. Спящих соседи расталкивают, чтобы они тоже услышали шум. Панические вздохи и рыдания только добавляют к какофонии снаружи. Слышно, как ботинки хрустят по гравию — они уже рядом с нашим вагоном. Внезапно на нашу дверь с грохотом падает трап. Нас ослепляет, когда двери распахиваются. Внутрь врывается промёрзший порыв свежего воздуха. Холод обжигает ноздри и лёгкие, мы ахаем и на мгновение прикрываем рты. Внезапный дневной свет, отражающийся от снега, бьёт по уставшим глазам. Одна за другой все отнимают руки ото рта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Это облегчение, но лишь на миг. Охранник с дубинкой в руке взбегает по трапу. Видимо, мы выходим недостаточно быстро, потому что он орёт на языке, непонятном тем, кто не говорит по-немецки: «RAUS, RAUS!» [«Вон, Вон!» (нем.)]. Те, кто понимает, торопливо помогают другим подняться с пола и выбраться наружу. Я медленно встаю. Мышцы ноют от того, что так долго пробыли в неудобной позе, зажатые в углу. Каждый шаг даётся с тугим напряжением, пока я осторожно пробираюсь к выходу. Мне совсем не хочется быть первой в очереди. Но охранник начинает избивать тех, кто двигается недостаточно живо, и я ускоряюсь. Я аккуратно переступаю через застывшие конечности тех, кто не выжил.

Мы выходим по трапу на землю, в холодный снег. Охранники быстро и умело сеют панику и путают всех. Собаки кусают нас за щиколотки, пока нас ведут через ворота в наш новый Ад. Вокруг такая хаотичная круговерть, что невозможно ничего осознать. Я не могу разобрать лиц тех, кто отдаёт приказы, и тех, на кого эти приказы кричат. Я оказалась в море кричащих и рыдающих женщин. Некоторые пытаются вырваться назад, чтобы забрать своих детей, но охранники бьют их дубинками, пока те не возвращаются в строй. Я не смею оглянуться через плечо — вдруг те матери не послушаются. Окидывая взглядом толпу, пытаюсь узнать кого-то из моей труппы. В Дранси мы были вместе, но на депортацию нас рассадили по разным вагонам. Видела ли я… Это её волосы… Пожалуйста, обернись…

Нас ведут в менее безумную часть, выстраивать в очередь перед мужчинами в полосатой одежде и кепках за крошечными деревянными столами. Охранники прохаживаются вдоль очереди, разглядывая нас на каждом шагу и по своему усмотрению грубо выдёргивая некоторых. Взрослые дочери цепляются за пожилых матерей, пока их не отгоняют ударами. Двадцатилетних женщин, которые выглядят до боли больными, уводят вместе со старухами. Я задерживаю дыхание, когда очередной охранник проходит мимо меня. Я и так невысокая и худая, а ещё несколько дней голода… Уверена, это не добавляет мне здорового вида. Он идёт дальше, и я выдыхаю, хотя особого облегчения нет. Я смотрю, как отобранных женщин тут же ведут в лагерь, минуя регистрацию. Пользуясь случаем, я оглядываюсь по сторонам. Свежий снег укрывает весь лагерь. Вдоль одной стороны тянутся высокие колючие заборы, а другой забор тихо гудит уже внутри лагеря. Сторожевые вышки нависают почти над каждой удобной точкой. Солнце бликует на оружии охранников, когда те двигаются. За воротами рядами тянутся аккуратные бараки. Дальше видно более крупное здание с огромной дымовой трубой, сейчас бездействующей под ясным небом. По ту сторону заборов бредут заключённые в сине-белых полосатых робах — подавляющее большинство из них женщины. Это истощённые, грязные, унылые тени того, чем когда-то были прекрасные человеческие существа, теперь превратившиеся в скелеты. Их головы покрыты одинаковыми платками, мужчины носят кепки. У каждого на робе есть ещё какие-то отметины. Вот для чего я стою в очереди — чтобы получить такую же форму, такую же отметину и в конце концов чахнуть на глазах у всех за то, что мы сделали.