Грудь болезненно сжимает от подступающих слез, но я не позволяю себе расплакаться. Слезы ничего не меняют. Дриллеру нравится, когда я плачу, поэтому научилась почти ничего не чувствовать. И, может быть, какая-то часть меня боится, что если всё-таки начну плакать, то уже не смогу остановиться, пока не утону или меня окончательно не смоет течением.

К счастью, сегодняшнее утро – редкость. Теперь он почти меня не трогает. Видимо, я уже приелась ему. Большую часть времени Дриллер проводит в клубхаусе, оставляя пару проспектов присматривать за мной. Знаю, они здесь, чтобы не дать мне сбежать. Но после прошлого раза я перестала пытаться.

Тогда он сломал мне ноги.

Быть полностью зависимой от него оказалось худшей пыткой из всех возможных. И, если честно, я бы предпочла побои и изнасилования тому, чтобы днями лежать в собственной моче и дерьме.

Резко отгоняя воспоминания, выхожу из душа. Вытираюсь, избегая взгляда в зеркало, потому что ненавижу женщину, которая смотрит на меня в ответ.

Захожу в спальню и надеваю чистое белье, короткую джинсовую юбку и обтягивающую черную майку с логотипом «Души Воронов» на груди. Наношу немного средства на волосы и оставляю их сохнуть естественным образом. Стоит взяться за фен как мои кудри превращаются в настоящий хаос.

Наношу плотный грим, который Дриллер купил, чтобы я могла скрывать синяки на лице и теле. Приклеиваю накладные ресницы и заканчиваю макияж ярко-красной помадой. Выгляжу точь-в-точь как размалеванная кукла, в которую превратилась.

Игнорируя стоящие у стены туфли на каблуках, выбираю черные Converse – на случай, если придется бежать. Сейчас лучше быть готовой ко всему.

Запихиваю в сумку книгу, бутылку воды, толстовку и леггинсы – одежду, в которую смогу переодеться позже, когда Дриллер снова обо мне забудет. Надеюсь, сегодня он зацепит какую-нибудь клубную девчонку, и я смогу вернуться домой и снова делать вид, что меня не существует – как и все остальные.

Глубоко вдохнув, медленно выдыхаю и кладу ладонь на живот. Осторожно поглаживаю округлившийся животик, напоминая себе, что у меня всё еще есть причина не сдаваться.

Не могу даже притвориться, что люблю этого ребенка. Во всяком случае, не сейчас. Во мне слишком много боли и травм, чтобы разобраться в собственных чувствах. Но мысль о малыше дает хоть что-то, за что можно держаться. Что-то, что не дает окончательно провалиться в отчаяние. Сейчас я могу только надеяться, что однажды сумею вытащить этого ребенка отсюда – туда, где он будет в безопасности и любим. Даже если расти ему придется вдали от меня.

Спускаясь вниз, бросаю взгляд в сторону кухни. Знаю, что должна хоть что-нибудь съесть – если не ради себя, то ради малыша. Но невозможно питаться одними бутербродами с арахисовой пастой. Когда Дриллер заявился утром, я надеялась, что он привезет продукты, но мужчина был слишком взбешен, чтобы думать о такой мелочи, как еда для меня. Вместо этого он снова использовал мое тело как боксерскую грушу, оставив после себя боль, синяки и голод.

Качаю головой, напоминая себе, что всё могло быть еще хуже.

Взгляд невольно цепляется за пол в коридоре, и меня накрывают воспоминания о том дне, когда Дриллер избил меня так, что я потеряла ребенка Хэвока. Очнулась я уже в постели, с гипсом на левой руке и еще одним на правой ноге.

До сих пор не знаю, что чувствую по поводу того, что у «Душ Воронов» есть врач, которого они могут шантажом заставить делать всё, что им нужно. Например, лечить девушку без сознания и не задавать вопросов о том, как она оказалась в таком состоянии. Какая-то часть меня тогда хотела умереть. Другая понимала, – мне повезло хотя бы получить медицинскую помощь, пока травмы заживали, пусть в итоге всё равно осталась постоянная хромота.

Тогда меня и близко не подпускали к клубхаусу. Прошли месяцы, прежде чем я хоть немного пришла в себя, а к тому времени, когда Дриллер наконец снова притащил меня туда, все уже были настроены против. После этого я перестала ждать помощи от кого-либо из них.

Со временем просто растворилась где-то на заднем плане. И, если честно, наверное, так даже лучше.

Понимая, что и так слишком рискую, выхожу из дома, запираю дверь и иду к клубхаусу длинной дорогой.

Ко мне подбегает Бандит – один из двух доберманов, охраняющих территорию. Обнюхивает ладонь, а потом тычется мордой, выпрашивая ласку.

Тихо смеюсь.

— Нас обоих из-за тебя ждут неприятности, — шепчу собаке.

Эти псы ни к кому, кроме меня, не подходят, но я знаю, что должна их игнорировать. Однажды Хан увидел, как собаки ластятся ко мне, и пригрозил избавиться от них. Ему было плевать, что я плакала и псы просто пытались меня успокоить. Для него я ничего не значила.

— Иди, Бандит. Охраняй, — говорю твердо.

Он тихо скулит и лижет мне руку, но всё-таки подчиняется.

Пробираюсь внутрь через черный ход и направляюсь к своему привычному месту в дальнем углу. Несколько человек бросают на меня взгляды, но большинство попросту игнорирует.