Она резко поднимается со стула, но я успеваю схватить Лолу за запястье. Ее стены снова трещат. И мы опасно близко подошли к тому, за чем точно последует срыв. Сейчас любое неосторожное слово может столкнуть ее в пропасть. Часть меня понимает: Лоле нужно выплеснуть всё это наружу. Лучший вариант. Но не уверен, что в нынешнем состоянии она выдержит подобное – особенно сейчас, когда беременна. Если Лола потеряет ребенка, то во всем обвинит себя. И не думаю, что после такого она сможет собрать себя заново.

— Я не привык верить во всякое дерьмо без доказательств.

Она мягко высвобождает руку из хватки.

— Тебе только кажется, что это так, Ганнибал, — она качает головой. — Пойду приму ванну.

Отпускаю ее, понимая, что девушке нужно немного побыть одной.

Доедаю еще пару сэндвичей, а остальные накрываю салфетками, на случай, если Лола проголодается позже.

Сдернув полотенце с бедер, складываю его и добавляю к стопке чистых полотенец. Подхватив их, иду в ванную и застаю Лолу перед зеркалом с опущенной головой. Подхожу сзади и кладу полотенца на столешницу рядом с ее рукой. Она поднимает на меня влажные глаза, но слезам воли не дает.

— Я такая развалина. Годами училась держать рот на замке, а теперь, кажется, вообще не могу заткнуться.

— Потому что рядом со мной ты чувствуешь себя в безопасности. Хочешь наконец перестать всё время держать оборону. Тебе страшно, и я понимаю. Мне тоже страшно.

Она тихо фыркает.

— Тебе-то чего бояться?

— Боюсь сломать тебя так, что потом уже не смогу починить.

— Тогда не ломай. Есть еще миллион вещей, которые ты можешь сделать вместо этого. Можешь доверять. Защищать. Любить.

Последние слова звучат с такой отчаянной тоской, что у меня внутри всё болезненно сжимается.

— Я не смогу любить тебя, если сама не позволишь, — скольжу руками к краю ее футболки и осторожно тяну вверх, оголяя округлившийся живот. — Руки вверх.

Жду, пока она медленно поднимет руки, а потом стягиваю с нее толстовку и бросаю на пол. Ее взгляд скользит от собственного отражения к моему в зеркале, глаза тут же расширяются, когда она понимает, что я полностью голый. Отворачиваюсь, проверяю воду в ванне и тянусь выключить кран.

Снова встав у нее за спиной, расстегиваю лифчик и медленно стягиваю его по ее рукам, прежде чем отбросить в сторону.

Лола отводит взгляд, но меня это не останавливает. Берусь за ее джинсы и замечаю, что пуговица уже расстегнута. Опускаю молнию и медленно стягиваю джинсы вместе с трусиками вниз по ее ногам, пока они не соскальзывают на пол.

— Перешагни.

Жду, пока она выполнит мою просьбу, и отталкиваю одежду ногой в сторону. Слышу, как сбивается ее дыхание. Не знаю, от волнения или от предвкушения. Но когда прижимаюсь к ней сзади, позволяя почувствовать жар твердого члена у задницы, понимаю – румянец на ее коже вызван вовсе не нервами.

Мягко поворачиваю ее голову, заставляя посмотреть на наше отражение в зеркале.

— Почему ты всё время прячешься?

— Потому что, когда смотрю на то, во что превратилась, начинаю ненавидеть себя еще больше.

Скольжу руками вниз и обхватываю ее живот.

Она тут же напрягается, вытягиваясь как струна – материнский инстинкт срабатывает мгновенно.

— Хочешь знать, что я вижу?

Она сглатывает, но молчит. Буквально чувствую «нет» у нее на языке.

— Я вижу женщину, которая каждый раз поднималась после того, как жизнь снова сбивала ее с ног. Вижу женщину, которая рискнула собой, чтобы предупредить других и не дать им пострадать. Вижу женщину, готовую на всё ради безопасности своего ребенка – даже заключить сделку с самим дьяволом. Я вижу храбрость. Силу. Воина. Так почему ты сама этого не видишь?

Я не могу дать Ганнибалу тот ответ, которого он ждет. Это не волшебное зеркало. Его слова не спо ...

Я не могу дать Ганнибалу тот ответ, которого он ждет. Это не волшебное зеркало. Его слова не способны вдруг превратить мерзкое отражение во что-то красивое. Стыд искажает то, как мы видим самих себя, даже когда понимаем, что не должны тащить чувство тяжким грузом. В этом и заключается весь ужас того, чтобы быть жертвой. Снова и снова прокручиваешь в голове один и тот же вопрос: а вдруг это была твоя вина? Может, сказала что-то не то? Или сделала? Что именно привело меня к этому? Может, на лице было слишком много косметики? Или слишком мало одежды? Я была слишком приветливой? Или, наоборот, сопротивлялась слишком сильно, превращая себя в вызов в игре, где мое согласие перестало что-либо значить? Эти вопросы разъедают изнутри. Ответы, которых у меня нет, ощущаются как оборванная спасительная нить – совсем рядом, но всё равно недосягаемая. Если не понимаю, где именно всё пошло не так, то как не допустить, чтобы это случилось снова?