Но это означает признание в том, что я все это время скрывала это от него, и даже то, что я планировала сбежать. Что я настояла на возвращении в студию только ради того, чтобы иметь шанс улизнуть завтра вечером. В студии всегда полно проектов с горящими дедлайнами, так что мне не составило бы труда убедить его, что мне нужно быть здесь завтра вечером, в субботу. И все же может возникнуть лавина препятствий — например, что если среди его клириков есть предатели?

— Я волнуюсь, — говорю я Сиренне. — Насчет его людей. Я имею в виду, как скоро они доложат начальству Приста о том, что он меня трахает?

— Клирики могут отвечать перед Отцами Кузницы и Орденом, но на задании они подчиняются только лидеру миссии, особенно если этот лидер — Старший брат.

— Да, но ты говоришь о лояльных.

— Нелояльных очень мало, и даже они не помыслят о предательстве. Они слишком боятся Приста, потому что он убьет их, и это не будет быстро или безболезненно. — Ее глаза вспыхивают, будто она точно знает, о чем говорит. — Это будет долго и кроваво. Известно, что Старший брат превратил пытки в искусство.

Я содрогаюсь от этих слов, потому что, почувствовав его внутри себя, в каждом уголке своего существа, я знаю, что она права. За этими золотыми глазами может скрываться мир чувств и сопереживания, но прежде чем туда попасть, нужно пересечь чистилище насилия. Я почти уверена, что клирик, перешедший ему дорогу, запутается мертвым в колючей проволоке еще до того, как доберется до горизонта, где добро встречается со злом в лице Старшего брата.

Я ухожу со встречи с Сиренной, полная решимости рассказать Присту правду. Но, судя по всему, не только он прослушивает все мои разговоры.

Я нахожусь в лифте, когда экран моего телефона загорается от нового сообщения.

Кровь застывает в моих жилах.

Это от него.

Сталкер.

Сталкер.

IronScissors.

Человек, которого Прист перебил по цене во время «Ночи безрассудства», спасая мою девственность от него и его извращенных требований; тот самый, с которым я должна встретиться завтра вечером в «Параде».

Текст короткий.

«Даже не думай об этом».

Следом идет видео.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения, пульс колотит по наковальне. Миниатюра размыта, но я могу разобрать очертания человека — женщины, привязанной к стулу, с кляпом во рту.

Дыхание перехватывает.

Это она. Моя мать.

Видео проигрывается как в замедленной съемке, или, может, это просто мое тело цепенеет, разум буксует, а конечности сводит судорогой. Ее глаза широко распахнуты — дикие, отчаянные. Ее припухлые губы — вероятно, от филлеров — растянуты вокруг кляпа. Она борется.

Она умоляет.

Тысяча эмоций детонирует в моей груди, сталкиваясь в войне, в которой я не знаю, как сражаться.

Боль — острая и безжалостная.

Ярость — ядовитая и обжигающая из-за того, как она бросила меня на произвол судьбы, оставив один на один с безумным хищником. Хищником, от чьего насилия мне удалось ускользнуть, лишь бросившись на гибельный путь, превратившись в игрушку для извращенцев в сети, потому что они, по крайней мере, не могли до меня дотронуться. Я использовала свою дурную славу как щит. Прожектор, направленный на меня, означал прожектор, направленный на него и его бесчинства.

Но затем просыпается инстинкт спасителя.

Она бросила меня. Она оставила меня ему — человеку, который превратил меня в нечто изломанное и порочное, и она не заслуживает моей помощи. Но она моя мать.

Те же слова, что и в прошлый раз, всплывают поверх кадров, мигая, словно отсчет до конца света: «Это сообщение самоликвидируется через три... два... один...» И пуф. Экран очищается. Текст исчезает. Все улики стерты.

В этот момент двери лифта разъезжаются.

Я резко вскидываю голову, сердце колотится о ребра, и встречаю светлую, ничего не подозревающую улыбку Киры.

— А вот и ты, — говорит она, стоя прямо перед недавно замененным окном — тем самым, в котором еще неделю назад зияли пулевые отверстия.

Контраст между ее искренним теплом и ледяными когтями, сжимающими мое горло, вызывает головокружение. Сталкер вонзил зубы в мою жизнь.

Не так, как Прист — его контроль абсолютен, от него не скрыться. Контроль сталкера более коварен, более призрачен. Он знает мои перемещения. Он слышит мои разговоры. Вероятно, не через мой собственный телефон, а через устройства вокруг меня, например, принадлежащие людям в кафетерии, или через чужие глаза и уши.

Лифт был единственным безопасным местом, чтобы отправить этот текст. Единственным местом, где то, что появляется на экране моего телефона, не отображается одновременно и у Приста. К тому моменту, как двери открылись, сообщение сталкера уже исчезло, став, вероятно, единственной вещью, которую я могу скрыть от Приста.

— Хочешь спуститься с нами в кафетерий за тыквенным латте со специями? — спрашивает Кира.

Парень-стажер рядом с ней морщится.

— Не знаю, Кира, с этим ее сверхревнивым парнем...