Но теперь мне нужно найти какое-то безумное решение, чтобы увести его от истины. Судя по запредельным технологиям, которые у него здесь есть, это просто чудо, что сталкеру вообще удалось переслать мне это сообщение. И слава богу, что он это сделал, иначе я бы все рассказала Присту, и этот ублюдок убил бы мою мать, когда мы завтра вместе появились бы в «Параде» или он попал бы в засаду как-то иначе.

Впрочем, мне, наверное, не стоит удивляться тому, что он нашел способ связаться со мной. В конце концов, он тоже связан с Орденом. Мы уже выяснили, что он один из их обученных бойцов, так что у него тоже сумасшедший уровень власти и влияния. Вероятно, он не так могущественен, как Прист, но для моей матери он — смертный приговор.

Отчаяние сдавливает горло. Не в силах его сглотнуть, я нервно почесываюсь, что вызывает еще одну порцию бритвенно-острого анализа со стороны Приста.

— Я должна быть очень зла на тебя, — говорю я ему, следуя первому же инстинкту, переключить его внимание.

Он вскидывает бровь, и я проклинаю себя за то, каким сексуальным нахожу этот рассекающий ее шрам. Сердце сжимается, когда я вспоминаю историю его появления. О том, как, когда ему было пятнадцать, Отцы Кузницы решили, что он слишком великолепен, и ему нужно стать менее красивым, чтобы остаться неподкупным и не возгордиться. Я? Я просто думаю, что эти злобные ублюдки завидовали; они хотели уничтожить и искалечить его — за его красоту, за его несокрушимый характер, за его мозги, за все то, чем он был и чем они никогда не смогут стать.

— Зла? — повторяет он.

— Ты следишь за всем, что я делаю, за каждым моим шагом. Это слишком. Ты повсюду. Ты знаешь каждое мое действие, каждый мой вдох. От тебя ничто не ускользает.

Он теперь так близко, что возвышается надо мной; его глаза прикованы к моему лицу, он даже не моргает, будто не хочет упустить ни единого дрожания моей щеки.

Он поднимает руку, едва касаясь меня кончиками пальцев. Мои губы приоткрываются, и я теряю себя в ощущениях, когда эти пальцы скользят вниз по моей щеке.

— Я же говорил тебе, Хейли, мы достигли точки невозврата. Эта потребность быть рядом с тобой постоянно, быть частью твоей крови, это... — он тяжело сглатывает, и, кажется, я вижу это впервые. — Это единственный способ сделать жизнь сносной. Единственный способ, которым я могу функционировать. Если я не знаю, где ты и с кем, я не могу сосредоточиться, а для Клирика это серьезная и опасная вещь.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, что угодно, но не могу. Я не в силах скрыть, как сильно мне нравится это слышать, особенно когда к щекам подливает жар. Это не то «я люблю тебя», которое услышишь в сказке, а то, что отдает на языке дымом и металлом, сырое и жесткое — именно то, что каждая хорошая девочка жаждет услышать от плохого парня.

— Мне пришлось, блядь, напрячь всю свою волю, — говорит он, тесня меня к своему столу, — чтобы позволить тебе обедать с Сиренной среди других людей. — Он бросает взгляд на голограммы, парящие над столом. — Ты не представляешь, какой выдержки мне стоило видеть, как все эти мужики пялятся на тебя, будто ты конфетка, и не ворваться туда с чертовым мачете.

— Прист, — шепчу я, но осекаюсь, когда он подхватывает меня под мышки и закидывает на стол. Прежде чем я успеваю сообразить, его рука оказывается на моем горле.

— Я прекрасно понимаю, что тебе нужна жизнь за пределами... — его взгляд падает на мои губы, — ...чего бы то ни было, что между нами есть. Но я не способен дать тебе больше свободы, чем сейчас.

— Полагаю, ты всегда будешь держать меня на поводке, — шепчу я, потянувшись вверх и накрывая своей ладонью его руку, заставляя его крепче сжать мое горло, совсем как в ту первую ночь, что мы провели вместе. Теперь дело уже не только в том, чтобы отвлечь его. Я отчаянно хочу его внутри себя, и из-за обжигающего жара его взгляда каждая секунда ожидания становится мучительной.

Но в этот раз его рука не остается на горле. Его глаза следят за тем, как она скользит к моей груди, задерживается там на мгновение, а затем опускается ниже, и он цепляет двумя пальцами край моего выреза.

Я наряжалась для него несколько дней, но не хотела быть слишком навязчивой, поэтому сегодня выбрала типичный аниме-образ с белой рубашкой — расстегнутой на груди и достаточно тонкой, чтобы намекать на изгиб ключиц. Юбка плиссированная, с завышенной талией, облегает мою фигуру, а затем расходится структурированными складками. Подол дразняще заканчивается на середине бедра парой перекрещивающихся кожаных ремешков. При каждом движении складки смещаются, открывая ровно столько, сколько нужно для поддержания интереса; и все это предназначалось ему, вплоть до моих черных чулок выше колена и массивных «Мэри Джейн», придающих всему наряду вид порочной аниме-девочки.

Пальцы, которыми Прист зацепил мой вырез, тянут ткань вниз, пока пуговица за пуговицей не вылетают из петель, падая на пол, словно жертвы обстрела. Я втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы, когда его большой палец очерчивает обнажившуюся кожу вплоть до моего крошечного кружевного лифчика.