Положив огромную ладонь мне на спину, он сильнее прижимает меня к холодной черной поверхности, одновременно приподнимая мою юбку — должно быть, петлей ремня. Его дыхание меняется, когда открываются кожаные ремешки, впивающиеся в мои бедра. Он оголяет мою задницу, закидывая юбку мне на поясницу. Теперь, когда между моей мокрой киской, ложбинкой ягодиц и его голодным взглядом не осталось ничего, кроме стрингов, я задерживаю дыхание. Ожидая, желая, предвкушая, как кожа вопьется в мою плоть. Но вместо этого он нежно проводит по моей ягодице тыльной стороной пальцев.

— Я оставлю злые красные отметины на этой молочно-белой заднице, — шепчет он мне на ухо, прижимаясь всем своим теплым телом к моему. — А потом я оттрахаю ее своим большим, скверным членом.

Я ахаю, понимая: именно к этому он готовил меня своими пальцами каждую ночь, и именно это он собирается сделать сейчас. Он цепляет пальцами мои трусики, спускает их по бедрам мимо ремешков и позволяет им упасть к лодыжкам. Затем, удерживая меня прижатой к столу рукой на спине, он выпрямляется и одобрительно мычит.

— Вытяни руки и крепко держись за другой край стола, — командует он. — Тебе понадобится опора.

О, это будет великолепно. Я повинуюсь; пульс колотит, я жду, когда нежное поглаживание его пальцев по моей заднице сменится холодным прикосновением кожи. Но вместо этого он вонзает один палец прямо в мою промокшую щелку, входя глубоко.

— Ох, ты истекаешь влагой ради меня, — густо произносит он. Мои глаза закатываются от наслаждения, зубы впиваются в нижнюю губу. Он приучил меня к этому за последние ночи, и потому я стону, когда он отстраняется лишь для того, чтобы добавить второй палец. Но третий присоединяется слишком быстро, заставляя меня приподняться на цыпочки, а мои бедра — напрячься.

— Я всегда буду мокрой для тебя, — выдыхаю я. — Я наряжалась так, чтобы быть сексуальной для тебя. Чтобы заставить тебя трахнуть меня. Чтобы совратить тебя.

— Это очень нехороший поступок, котенок. Тебе не стоит разгуливать повсюду, пытаясь совратить священнослужителей.

Он подыгрывает моей игре. Я улыбаюсь про себя, подаваясь назад, на него; мои стенки жадно сжимаются вокруг его трех пальцев, несмотря на легкую боль. Задняя поверхность моих бедер дрожит, пока я принимаю его пальцы так, словно это его член, запрокинув голову и приоткрыв рот, полностью отдаваясь жидкому наслаждению, копившемуся внутри. Но затем он вынимает их, сильнее надавливая рукой, удерживающей меня, так что я не могу пошевелиться, и его пальцы оказываются между моих ягодиц.

— Значит, ты хочешь, чтобы я наказал эту хорошенькую задницу, но за что? — Затем тише, заставляя все мои нервы вибрировать: — За то, что заставляешь меня хотеть оттрахать ее? Всадить в нее мой член?

Я ерзаю, натыкаясь на его пальцы, страстно желая проникновения. Он играл с моей задницей последние несколько ночей, доводя меня до безумного возбуждения, растягивая меня, подготавливая. Но теперь я хочу большего. Теперь я хочу его.

Я отпускаю край стола и тянусь назад, чтобы обхватить его член, и в этот момент все и случается.

Ремень впивается в мою задницу, и обжигающая боль хлещет по коже.

— Я не говорил, что ты можешь отпустить стол.

Я тут же снова вытягиваю руки по поверхности, вцепляясь пальцами в край.

— Хорошая девочка, — мурлычет он, и в следующее мгновение его губы касаются красной, горящей полосы. Следом идет его язык, успокаивающе слизывая боль. Все мои чувства откликаются, я поднимаюсь на носки, ища продолжения его поцелуя, но это совсем не то, к чему все должно идти.

— Ударь меня снова, — говорю я ему.

Это заставляет его помедлить.

— Почему? — требует он, и его тон серьезен, хотя голос и густ от желания.

— Потому что мне нужно, чтобы ты меня исцелил.

— Исцелил?

Слезы стыда сдавливают мне горло. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить больше этого.

— Хейли. — Он поглаживает мою ягодицу, медленно, с любовью, его голос успокаивает. — Мне понадобится нечто большее.

— Просто... включи режим карающего священника. Это то, чего я хочу от тебя. То, что мне нужно, чтобы ты сделал.

— Мне нужна причина, — настаивает он, звуча спокойно; его голос заползает мне под кожу. Это тот самый голос, который заставил меня расслабиться и стать покорной в ночь убийств. И вот я здесь, таю, прижатая к твердому столу, и говорю ему правду, каким бы тихим ни оставался мой голос.

— Бобби, — выдавливаю я, и первая слеза скатывается по моей щеке и губам. Я слизываю ее, шмыгая носом. — Он... он однажды сделал это со мной. Когда нашел мой дневник. Я вошла и увидела его с тетрадкой в одной руке, а другой он возился с ремнем. Он был... — Я зажмуриваюсь. Это одна из самых тяжелых вещей, с которыми мне приходится мириться в воспоминаниях. — Он был возбужден.

Я замолкаю, но слезы продолжают течь, и я шмыгаю носом, вытирая его тыльной стороной ладони, хотя он и велел мне держаться.

— И что было потом? — Внешне Прист сохраняет хладнокровие, но я слышу, как в его голосе нарастает гнев, подобно грому над океаном. Тот самый гнев, который заставляет тебя говорить, хочешь ты того или нет.