Он содрогается с моим именем на губах; первобытный звук вырывается из его груди, когда он изливается внутрь меня. Его внушительные размеры позволяют мне чувствовать каждую пульсацию и то, как его горячее семя бьет мне в матку — яростный выброс, посылающий финальную ударную волну через все мое тело. Тихая, непроизнесенная клятва. Он прижимается лбом к моему лбу, наши тела скованы воедино, содрогаясь вместе.

Дыша друг для друга. Истекая кровью друг для друга.

Без названия

Я даже не помню, в какой момент уснула, настолько глубоким было мое истощение, но помню, что При ...

Я даже не помню, в какой момент уснула, настолько глубоким было мое истощение, но помню, что Прист все еще ласкал мое тело, размазывая по мне свою кровь, каким-то извращенным способом заявляя на меня права. Я была полностью за, ощущая пугающую безопасность в этой темной близости.

Я моргаю, прогоняя туман из глаз, и морщусь от боли в руках. Массирую их под простыней, затем поднимаю взгляд и вижу кожаные ремни плети Приста, все еще свисающие с изголовья, и вспоминаю, как извивалась в них, пока он истязал мое тело удовольствием.

Медленно события прошлой ночи возвращаются ко мне, и грудь наводняют самые разные эмоции, но сильнее всех — радость. Прошлой ночью он сделал меня своей во всех смыслах, а я сделала его своим. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто из этого немедленно вырастут полноценные отношения, но девушка ведь может надеяться, верно?

Прежде чем мои мысли успевают пойти по кругу, перечисляя все причины, по которым наши отношения никогда не сложатся, густой аромат моего любимого капучино на овсяном молоке вырывает меня из раздумий. Мышцы протестуют, когда я приподнимаюсь на дрожащих руках; все тело ломит от боли, особенно мою истерзанную киску.

Но тут я вижу его.

Прист стоит у небольшого деревянного столика у окна, ставя поднос с капучино, свежевыжатым апельсиновым соком и тарелкой чего-то золотистого и дымящегося. Он стоит ко мне спиной, по следам от плети тянутся струйки засохшей крови. Той самой, что текла ради меня, что впитывалась в мою кожу, когда он держал меня в объятиях.

В груди болезненно покалывает.

— Прист, — шепчу я, мой голос все еще хриплый. Он не оборачивается сразу, лишь наливает себе чашку черного кофе, его движения точны. Слишком точны. Потому что ему больно.

— Ты проснулась. — Его голос звучит грубо, намеренно отгораживая меня от того потаенного места в его душе, которого, я знаю, коснулась прошлой ночью.

Я отбрасываю простыни, морщась от саднящей боли между бедер, когда перекидываю ноги через край кровати. Но мне плевать на это. Все мое внимание сосредоточено на нем — на глубоких, воспаленных ранах, пересекающих его спину, на том, как кровь подсохла, но все еще грозит проступить снова при каждом движении.

— Твои раны, их нужно обработать, — говорю я, потянувшись к нему, но он отстраняется прежде, чем я успеваю коснуться его.

— Бывало и хуже.

Это звучит пренебрежительно, но я не позволяю ему закрыться.

— Сядь, — требую я, удивляя саму себя резкостью тона. Его глаза наконец встречаются с моими, в них мелькает настороженность.

— Хейли...

— Тебе нужен уход, и я собираюсь тебе его обеспечить.

Что-то в моем голосе заставляет его замереть на месте; его челюсть напрягается, прежде чем он выдыхает через нос, направляется к кровати и опускается на край. Он наблюдает за тем, как я перемещаюсь по комнате в поисках чего-нибудь подходящего. Мои бедра дрожат, когда я приседаю, чтобы порыться в небольшом шкафчике, и нахожу чистые белые полотенца, которые обязательно должны быть в пятизвездочном бутик-отеле. Я встаю слишком быстро и вздрагиваю, когда боль пронзает все тело. Мышцы ноют, горло и задница чувствуют, что их использовали, а киска припухла. Я снова становлюсь влажной, лишь подумав о том, почему я чувствую себя именно так.

— И как ты собирался обрабатывать эти раны? — спрашиваю я, замечая, как он смотрит на меня, изучая каждое мое движение и выглядя так, будто готов снова высечь себя за это.

Борясь со скованностью в теле, я беру вазу с искусственными цветами с комода у двери в ванную, вымываю ее и наполняю теплой водой из-под крана.

Прист ждет меня, его глаза сканируют меня, словно какая-то неумолимая машина. Я стискиваю зубы, борясь с дискомфортом в теле, и опускаюсь на колени позади него с вазой и полотенцем. Смачиваю ткань водой и осторожно прикладываю к одному из следов от плети, начиная сверху, прямо у лопатки. Я шиплю, когда влажное полотенце касается покрасневшей кожи вокруг пореза, ожидая, что он отреагирует на прикосновение, но он даже не вздрагивает.

— Не притворяйся крутым, — шепчу я. — Это должно быть больно.

— Так и есть, — отвечает он. — Но не настолько, как смотреть, как ты морщишься при ходьбе.

— Я не морщилась. — Я не могу позволить ему беспокоиться обо мне, когда его спина выглядит как сетка из жестоких наказаний, как карта самого зла. Белые и серебристые шрамы переплетаются с новыми ранами; следы крови и писания начинают казаться скорее меткой ада, чем чем-то отдаленно священным. — К тому же, дело не во мне, — выдавливаю я.