— Но грязные маленькие шлюхи, которые искушают священнослужителей, не получают нежного обращения. — На этот раз его голос превращается в рык, катящийся по моей коже. — Их грубо берут и беспощадно используют. — Он толкается внутрь, по дюйму на каждое слово. Он делает это медленно, но это чистая пытка из-за его невероятной толщины. Из-за его покрытой шрамами толщины, от которой мои глаза лезут на лоб, чем глубже он проходит.

Обжигающее давление разрывает меня изнутри, но я настолько порочно возбуждена, что мое тело вырабатывает греховное количество смазки, обволакивающей его член, словно мое тело было создано специально для него. Мое возбуждение, кажется, удивляет и Приста. Несмотря на то что я потребовала от него включить режим зверя, он сдерживался. До этого момента. Пока не понял, как сильно мое тело жаждет его.

Он отстраняется, а затем его член снова пронзает меня, заставляя вцепиться в кожаные путы. Он ускоряется, рыча, когда мои стенки сжимают его, и я готова к этому. Я готова к этой невыносимой полноте, которая растягивает меня за пределы того, что, как мне казалось, я способна выдержать. Мои стенки спазмируют вокруг него в отчаянной попытке подстроиться, что, кажется, только сильнее сводит его с ума. Удерживая одну руку на моем горле, другую он просовывает между моим телом и матрасом, скользя к моей заднице через оставленную им влагу.

Затем, как раз когда его член наполняет меня до такой степени, что кажется, я сейчас лопну, он вгоняет палец в мой анус, а нижняя часть его твердого как бетон живота скользит по смазке, покрывающей мой клитор. Это сводит меня с ума. Удовольствие нарастает, смешиваясь с восхитительным давлением, пока он заполняет оба моих отверстия. Очередной неминуемый оргазм скапливается в моем теле, и я поднимаю на него глаза, жаждая увидеть выражение его лица, когда он берет меня.

Ощущение того, как он заполняет меня, кажется порочным и абсолютным. Горло все еще саднит от его безжалостных толчков, пока он берет мои другие отверстия, а наслаждение неумолимо нарастает в теле. Я хочу закричать, но из-за его хватки на моем горле это невозможно. Не имея выхода, я осознаю каждое прикосновение еще острее, доходя до бреда, пока он рычит и истекает кровью прямо на меня, словно первобытный человек, только что вернувшийся с войны.

Дикарь с глазами, светящимися золотом и зеленью в темноте; изголовье кровати с грохотом бьется о стену. Сквозь застилающий разум туман я чувствую, как кровь скользит из меня на его член. Я не вижу этого, но знаю, что она там, и это до того доводит его до исступления, что его мышцы вздрагивают и напрягаются. Это бередит раны от плети, и тонкие струйки ползут по его нечестивому телу. Кажется, они заполняют вытатуированные на его коже узоры, активируя своего рода магические руны. Я понимаю, что это лишь плод моего выходящего из-под контроля разума, когда пузырь наслаждения лопается, растекаясь по всему телу, словно неудержимая лихорадка.

— Вот так, кончи для меня, маленькая кошка, — рычит он. — Дай мне то, за что я заплатил.

Боже, эти слова, этот дьявольски соблазнительный голос. Я выгибаюсь навстречу его руке на моем горле, мое тело распадается на части, признавая его власть.

— Посмотри на себя, — хрипит он. — Разваливаешься на моем члене, истекаешь кровью ради меня, ломаешься ради меня. — Он отпускает руку, чтобы я могла вдохнуть, жадно глотая воздух, и его большой палец касается пульса, бьющегося в моем горле. — Ты чувствуешь это, маленькая кошка? То, как твое тело изучает меня — подстраивается под меня?

Я не могу ответить. Мой рот приоткрыт, но слова не идут. Только судорожные, отчаянные вдохи; мое тело спазмирует под ним, беспомощное перед заданным им ритмом. Его бедра снова резко толкаются вперед, и я клянусь, что вижу звезды.

— Ты никогда этого не забудешь, — рычит он, наблюдая за выражением моего лица. — Никто и никогда не будет так трахать тебя, так разрушать тебя. И знаешь почему? Потому что ты моя. Полностью и навеки моя, даже если весь мир ополчится против нас.

Его темп становится жестоким, каждый толчок — беспощадным, будто он клеймит меня изнутри. И, возможно, так оно и есть. Потому что я знаю без тени сомнения: даже если я уйду отсюда, я вечно буду нести на себе его метку.

— Скажи это, — требует он, и его голос опускается до порочного, смертоносного тона. — Скажи мне, кто владеет тобой, маленькая кошка.

— Ты, Прист, — удается мне выдохнуть, пока мои глаза закатываются от прилива кислорода к голове.

— Ах, Хейли, — рычит он, толкаясь сильнее, а затем, войдя почти полностью, замирает. Эйфория разливается по мне, как удар тяжелого наркотика. Видеть, как он теряет голову из-за меня — это чистое блаженство.