Он сделал это в конце концов, единственное, чего больше всего боялся, то, что он всегда подозревал, то, что было внутри него и то, что даже его мать не осознавала, что он способен сделать. Он чувствовал это раньше, все те времена, когда просыпался с разными женщинами, которых подсовывала ему мать, бесконечный голод внутри себя, который высосал бы из любого магию, чтобы насытиться.

Поглотить и стать… Кем?

Джадрен все еще не знал и не хотел знать. Хотя теперь он понял, что наконец-то стал монстром. И Селия заплатила эту цену. Из всех людей, которых можно было принести в жертву прожорливому зверю внутри него, это должен был быть именно тот человек, который когда-либо имел для него значение.

— Нет, нет, нет, нет, — бормотал он себе под нос, вставая на колени и перекладывая ее расслабленные конечности на… брезент? Да, какая-то примитивно обработанная ткань — несомненно, сделанная фермерами Мересина, — расстеленная на чем-то мягком.

Селия была одета только в нижнее белье, какое-то нелепо кружевное, и он провел руками по ее холодной коже. Холодной, как смерть, несмотря на тепло того чертового коттеджа, в которую она каким-то образом их притащила.

Ее обычно смуглая кожа была серой и бескровной, покрытой свежими синяками, многочисленные раны, терзавшие ее длинное, худое тело, свидетельствовали о драке, в которой участвовали охотники, судя по следам зубов и когтей. Действительно, отвратительное, маслянистое ощущение магии охотников прилипло к ней, как запах гнили и жестокости. Как она выжила и сбежала, он не знал.

Однако он знал, что охотники ее не убили.

Это сделал он.

Вся эта магия, бурлящая в нем, принадлежала ей. Он исцелился полностью настолько, что чувствовал себя лучше, чем когда-либо, как будто сбросил годы и обрел новый уровень юношеского жизнелюбия. Он принял так много магии Селии, что не только полностью исцелился, но и наполнился ею до краев.

С отчаянным смехом он опустил лоб на холодную грудь Селии, думая о том, что он мог бы сделать с этой магией, все это либо эгоистично, либо бесполезно. Он мог бы исцелить себя — от чего угодно, очевидно — или создать бесконечный запас приспособлений и гаджетов. Но ни одно устройство не могло вернуть Селию к жизни, и у него не было возможности исцелить кого-либо еще.

По иронии судьбы, он испытал вершину личной власти в тот момент, когда полностью осознал, насколько бесполезна для него эта власть, держа в руках холодный труп любимой женщины. Единственного человека, которого он когда-либо любил.

Пока он лежал там, размышляя о новых уровнях ненависти к себе, кусочки и фрагменты того, что произошло, вернулись к нему: их пленение магами Ханнейл, нападение охотников, Вейл, уносящий его с головокружительной скоростью. Он мог бы убить этого коня, куда бы он ни скрылся.

С того места, где лежал Джадрен, неподалеку были отчетливо видны сбруя и сумки Вейла. Селия, должно быть, была той, кто освободила коня от ноши. До того, как она намеренно подставила себя, чтобы он высосал ее, до того, как он оправится достаточно, чтобы его инстинкты заработали, чтобы ненасытно жадный и безжалостный монстр в его сердце пробудился и взял все, что она предлагала, и даже больше, и до того, как его лучшее «я» — если оно вообще было в его гнилой сердцевине души — вовремя поняло, что пора остановиться.

Оставшись один на один с холодным телом Селии, Джадрен обнаружил, что плачет так, как не плакал с тех пор, как был мальчишкой. Он не мог утверждать, что скорбит о ее смерти, поскольку никогда не был столь бескорыстным и вряд ли разовьет эту способность сейчас. Нет, он плакал о себе, обо всем, что он потерял. Плакал от бессильной ярости, из-за своей неспособности сделать хоть когда-нибудь что-то правильно.

Он пытался уйти от нее, не так ли? Он пытался избавить ее от этой участи, но нет. Нет, ей просто пришлось пойти за ним, найти его и оттащить от того, что должно было стать его могилой на кладбище у подножия скалы.

Слезы текли по липкой коже Селии, и ему нелепо вспомнилось ужасное детское стихотворение о молодой женщине, плачущей над своим убитым возлюбленным, и о том, как из его разлагающегося тела выросли цветы, распустившиеся белыми лепестками и поникшими головками.

Тот сон… Это был вовсе не сон, как и другие сны, когда он неоднократно умирал от этого падения. Селия знала, как манипулировать им, чтобы он забрал ее магию, и она сделала это с изяществом опытного фамильяра. Она явно выучила несколько трюков. И он знал, какого именно хитрого фамильяра Элала в этом винить.

О, он заставит Ник заплатить за это. Как только он закончит оплакивать свою мертвую возлюбленную. Только вот с Селией у него так ничего и не случилось, и это еще одно горькое сожаление. Если бы это была романтическая история, он бы умер здесь, в этой чужом коттедже с Селией, они бы вдвоем соединились в смерти, как им никогда не удавалось при жизни. Трагическая романтика привлекала его, но даже он заметил дополнительную иронию в том, что он не только не мог умереть, но и был полон сил и здоровья.