Это сочетание вопроса и выражения лица настолько в ее духе, что я с облегчением смеюсь. — Мне многое нужно будет тебе рассказать, когда мы вернемся домой. Я люблю тебя. Увидимся там.

Я закрываю дверь и отступаю назад. Мойра смотрит на меня поверх крыши машины, ее изрезанное шрамами лицо омрачено беспокойством.

— Спаси его.

— Спасите их, — отвечаю я. Прежде чем меня покидает храбрость, я задаю вопрос, который жег мне горло с того самого момента, как я поняла, кто она такая. — Это правда? Он… — я не заставляю себя произнести слова «брат-близнец Люка» или «ваш сын», — действительно дьявол?

Ее глаза наполняются печалью.

— Когда-то он был просто мальчиком. Но иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся.

Эти слова потрясают меня, задевая за живое.

Мойра смотрит на безоблачное небо.

— Здесь ничего не было прежним с тех пор, как Люк был изгнан своим братом. Словно их разорванная связь сломала что-то еще.

— Завеса, — произношу я, и очередной кусочек головоломки встает на свое место. Его брат не просто добился изгнания Люка. Предательство было куда глубже. Он изгнал его сам. Потому что, будучи дьяволом, только он и мог это сделать.

Теперь стало понятно, почему адские гончие преследовали нас. Как и Белиар, они были подосланы.

Мойра, должно быть, читает это озарение на моем лице.

— Он поступил так, чтобы выжить.

Прежде чем я успеваю спросить, говорит ли она о Люке или о его брате, она садится в машину и уезжает в облаке пыли.

Я поворачиваюсь к хижине, когда на меня накатывает волна тревоги. После ухода из медицинского института я никак не ожидала, что мне придется снова воскресить ту версию себя. Я думала, что она мертва и похоронена вместе с моими родителями.

Но, возможно, те, кого мы теряем, никогда не покидают нас до конца. Даже если это мы сами.

Двадцать пять

Мои руки испачканы кровью Люка.

Я заставляю себя подняться на ноги и замираю, пока накатывающая волна головокружения не отступает. Я не помню, когда в последний раз ела и что именно. Наверное, какой-то перекус из машины. Но голод — последнее, что я сейчас чувствую.

Я оставляю Люка с его свежезашитым плечом и пересекаю коридор, направляясь в маленькую ватную комнату. Прямо перед собой я вижу унитаз, справа — тумбочку с раковиной, а слева — душевую кабину, и начинаю с себя одежду. Она прилипла ко мне: слои песка, пота и грязи намертво вплавили ткань в кожу. Я включаю душ на максимум — вода обжигает — и расплетаю две косы, которые и без того уже разваливались.

Струи воды обжигающе горячие. Взяв с полочки брусок мыла, я вспениваю его в ладонях. Кровь Люка пропитала мою одежду и испачкала мне бок. Я скребу ногтями по коже до красноты и жжения. Вода смывает с моего лица кровь — ту самую, что осталась там, когда он обхватил мою щеку и поцеловал.

Поцелуй, о котором я не могу перестать думать.

Был ли это просто прощальный поцелуй? Поцелуй раскаяния? Думал ли он о том, чтобы поцеловать меня до того момента? Как часто? Думал ли он только о поцелуях?

Выходя из душа, я все еще чувствую себя испачканной кровью. Но, стерев пар с зеркала, я вижу, что моя кожа имеет тот же светло-оливковый оттенок, что и всегда. Тот самый цвет, который болезненно бледнеет зимой, когда летний загар окончательно сходит. Сейчас все то же самое. В сочетании с моими воспаленными глазами и тускнеющими красными ожогами под ними — спасибо ихору Бадульфа — именно я выгляжу не по-человечески.

Может быть, так оно и есть.

Страх перед тем, что у меня заканчивается время на возвращение в верхний мир, сжимает сердце холодной рукой. Слова Мойры звучат у меня в голове: «Иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся». Неужели я превращаюсь в полудемона? Но я чувствую себя человеком. Меня одновременно тошнит и кажется, будто сильный порыв ветра может унести меня прочь. Я устала, несмотря на нервное напряжение.

Я нахожу чистую салфетку и смачиваю ее теплой водой. Чтобы получить полный доступ к ране Люка, я ранее разрезала его рубашку. Когда я возвращаюсь в комнату, мой взгляд скользит по загорелому рельефу его торса. Ни для кого не секрет, что его живот украшен кубиками пресса, а ниже тянется аккуратная дорожка волос, ведущая к ремню.

Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает вина за то, что мои глаза блуждают по его телу, пока он находится в таком уязвимом состоянии. Вместо этого я сосредоточиваюсь на бледных белых полосах, испещряющих его кожу. Шрамы кажутся значительно старше того, что красуется у него на горле, наводя на мысль, что они остались с тех лет юности, когда он бежал и от него скрывались. Вспышка гнева опаляет меня — мне хотелось бы прикончить каждого ублюдочного демона и монстра, из-за которых он когда-либо испытывал страх.