— Пожалуйста, останься, — поправляется он. — Не хочешь перевязать мне рану, когда я выйду?

Он звучит… нерешительно? Нет — неуверенно. Словно он боится перейти черту, прося меня об этом. Словно между нами еще остались какие-то преграды.

— Конечно. — Я закрываю дверь, запирая нас в ванной.

Душ выключается, и у меня перехватывает дыхание, когда он тянется за полотенцем, висящим на крючке. Я поворачиваюсь лицом к раковине, что ненамного лучше из-за зеркала, хотя оно и запотело. Я оставила аптечку на тумбочке, так что занимаю руки подготовкой всего необходимого.

— Можешь повернуться, — говорит он. — Я прилично одет.

Ничто здесь не кажется мне приличным.

Я всё же поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит в белом полотенце на бедрах, капли воды стекают с кончиков его волос, мягко капая на потрескавшуюся плитку. Ванная такая крошечная, что мы почти соприкасаемся грудью.

— Я не понимаю, как ты вообще стоишь на ногах, — говорю я, аккуратно снимая влажную повязку с его плеча. Я с облегчением замечаю, что на ней лишь крошечные следы крови.

— Ты отлично меня зашила. — Он бросает взгляд на аккуратный ряд швов, а затем его глаза возвращаются ко мне. — Спасибо.

— Я могла бы провести лучшую операцию в мире, но это все равно не объясняет того, что ты стоишь. — Я указываю на него. — Это всё мазь? Что в ней?

Он колеблется, затем кивает.

— Это средство, которому нас научила мама: пчелиный воск, масло и календула. В аду всё это большая редкость, но не в верхнем мире. Впрочем, не умаляй своих заслуг. Если бы я все еще кровоточил, она бы не помогла так сильно.

Я вспыхиваю, желая сократить расстояние между нами, чтобы сделать нормальный вдох. Не имея другого выбора, я отступаю назад, пока мой зад не упирается в край тумбочки, и сажусь на нее. Было бы проще, если бы мне не нужно было держать его на расстоянии вытянутой руки.

Поняв это, он делает шаг вперед, оказываясь как раз между моими коленями. Этот жест невинен, он просто хочет облегчить мне задачу. Но он добивается прямо противоположного, полностью уничтожая то личное пространство, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Я сглатываю, пытаясь — и безуспешно — вернуть концентрацию.

— Ну как оно выглядит?

Его плечо. Он говорит о своем плече.

— Оно уже заживает, — констатирую я. Наконец взяв себя в руки, я начинаю процедуру перевязки. Я мажу антисептиком швы, и он с резким вдохом втягивает воздух. — Прости.

— Все в порядке, — цедит он сквозь зубы. Его уставшие глаза жадно впитывают мой образ. — Как ты?

— Я… — как я вообще? — Жива.

Он хмыкает.

— Очевидно. Я имею в виду, как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, злясь на то, что к горлу снова подкатывают слезы. Разве я еще не выплакала всю жидкость, что была в моем организме?

— Мне было страшно, — шепчу я сквозь ком в горле, сосредоточившись на марлевой повязке и отрывая зубами полоску пластыря. — Я думала, ты не выживешь.

— Я тоже так думал. У Белиара.

Я все еще не могу посмотреть на него.

— Это поэтому ты меня поцеловал?

Он молчит несколько секунд.

— Это почему я поцеловал тебя тогда, в тот момент. Я знал, что иду навстречу почти верной смерти. Наверное, мне стоило бояться сильнее. Но все, о чем я мог думать, — это о том, какими были твои губы в моих снах, и о том, как глупо было бы умереть, так и не узнав, каково это на самом деле — целовать тебя.

В твоих снах. Я встречаю его темный взгляд.

— Я думала, ты не видишь снов.

— До тебя — нет.

Его слова рушат последние остатки моей решимости.

— Тебе снилось, как ты целуешь меня в том мотеле?

Он напрягается, пойманный с поличным.

— Помимо прочего.

Жар приливной волной ударяет мне в живот. Я смотрю на него из-под ресниц.

— И поцелуй оправдал твои самые смелые ожидания?

Он выдерживает мой взгляд.

— На самом деле, превзошел их.

Я отвожу глаза, прежде чем огонь в его взгляде испепелит меня. Мое тело горит, будто комната превратилась в сауну и я заперта в ее удушливом знойном плену.

— Я думала, потеря крови просто затмила тебе рассудок.

— Может, отчасти, — признается он. — Если бы я мыслил ясно, то сначала убедился бы, что ты не против. Прости меня за это.

— Из всего, за что тебе стоит извиняться, это далеко не главное.

— Тогда позволь мне извиниться за все остальное. Начиная с правды о моем брате.

Я снова переключаю внимание на перевязку его раны.

— Почему ты скрыл это от меня?

— Я до конца не был уверен, что он действительно дьявол. Все было сложно, когда я уходил.

— Когда он изгнал тебя, ты имеешь в виду.

Люк вздрагивает — то ли от моих слов, то ли от того, как сильно я затянула повязку, я не знаю.

— Верно.