Дом передо мной — небольшой, скорее даже хижина. Крошечное крыльцо ведет к входной двери, которую, кажется, не красили отродясь. Сама хижина выцвевшего ржавого цвета, словно она сливается с окружающим ее пыльным пейзажем. Окно справа от двери светится, несмотря на плотные шторы. Кто-то дома.

Поездка сюда была в лучшем случае кошмарной. Кристал, Поппи и третья женщина, чье имя, как я выяснила, — Ясмин, заснули на заднем сиденье. Им становится хуже, кожа горит в лихорадке и отливает желтизной. Чем бы Белиар их ни отравил, это засело в их организмах.

И к тому же есть Люк. Несмотря на то, что первый час он то приходил в сознание, то забывался вновь, последний час он пробыл в полномрубеже беспамятства. В какой-то момент я даже прижала пальцы к его запястью, просто чтобы убедиться, что он не умер. Как только у меня получилось отпустить хотя бы одну побелевшую от напряжения руку с руля, я держала пальцы там, позволяя его слабому пульсу служить постоянным напоминанием о том, что он жив.

Но я не знаю, сколько еще он сможет продержаться.

Я поднимаюсь по шатким ступеням крыльца и стучу в дверь. Тянутся долгие секунды. Я стучу снова.

Пол скрипит. Почти незаметно, но в жуткой тишине пустыни мои уши легко улавливают этот звук. По ту сторону двери кто-то есть.

— Мне нужна помощь. — Отчаянный голос и иссякающий адреналин после двух часов напряжения за рулем делают мой голос хриплым. — Пожалуйста. Мне сказали прийти к вам.

— Кто тебе сказал?

Голос скрежещет, словно человек по ту сторону двери провел всю свою жизнь за непрерывным курением.

— Люк Д’Анджело. Он со мной. Он ранен, но он сказал…

Дверь распахивается, и я едва не сваливаюсь с крыльца от нависшей надо мной фигуры.

— Где он?

Единая лампочка, висящая у меня над головой, полностью освещает вышедшую женщину. Ее лицо покрыто пестрой паутиной шрамов, словно ее окатили кислотой. Розовая кожа тянется вниз по шее, исчезая под длинным ночным платьем. У нее нет ни ресниц, ни бровей, а глаза настолько черные, что зрачки сливаются с радужкой. Лишь тонкое белое кольцо окружает их. Она выглядит одновременно бесчеловечной и болезненно смертной, когда когтистая рука судорожно вцепляется ей в грудь, прямо над сердцем.

— Вы Мойра? — спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она моргает, и это движение напоминает насекомое.

— Я.

Люк сказал, что мы можем ей доверять, и хотя он уже немало мне соврал, других вариантов у меня нет. Я веду ее к фургону и открываю его дверь, обнажая его безвольное, окровавленное тело. На заднем сиденье Кристал, Поппи и Ясмин жмутся друг к другу, всё еще находясь в том же полусознательном состоянии, в которое то и дело проваливались.

— Пожалуйста, помогите нам, — умоляю я.

Мойра оглядывает их, затем меня. Наконец она кидает короткое:

— Заносите в дом.

• • •

На то, чтобы наконец затащить всех внутрь, уходит двадцать минут надсадного дыхания и стонов. Кристал, Ясмин и Поппи жмутся на диване, укутавшись в изъеденную молью шаль. Дрожащими руками они обхватывают кружки с обжигающим чаем из крапивы, который звучит так же мерзко, как и любой другой чай, но по крайней мере заставляет их пить.

Нам вдвоем с трудом удалось поволочь тяжелое, как мертвец, тело Люка в единственную спальню. Он лежит на спине в разодранной черной рубашке, пачкая кровью простыни.

Мойра садится на край кровати рядом с ним. Она проводит изогнутым, похожим на коготь ногтем по бледной щеке.

— Что случилось?

Я рассказываю ей самую сжатую версию, какую только могу, начиная с демона Дебры в верхнем мире и заканчивая ранением Белиара «Смертельностью». Вскоре после того, как мы покинули его владения, началась Расплата. Я припарковалась у обочины, ожидая, пока шторм утихнет. Если лучники и ожили, то нас преследовать не стали.

— Они не стали бы преследовать тебя без господина, чтобы отдать приказ, — говорит мне Мойра. — Вы в безопасности.

Эти слова открывают шлюзы. Вся накопившаяся с момента нашего проникновения в крепость Белиара тревога выплескивается наружу. Я выхожу в коридор, и слезы катятся по щекам быстрее, чем я успеваю их стирать. Когда ноги подкашиваются, я оседаю на пол. Прижавшись спиной к стене, я подтягиваю колени к груди и разжимаю руку, показывая желтый флакон с единственной дозой «Живучести». Спасительное зелье.

Спасительное, в единственном числе. Но у меня есть четыре жизни, которые нужно спасти.

Сжав кулак вокруг флакона, я утыкаюсь лицом в колени и беззвучно рыдаю.

Пол скрипит, шаги приближаются.

— Ты боишься, — замечает Мойра. — Почему?