С этими словами он выхватывает камеру из моих рук.

– Эй! – возмущаюсь я. – Отдай!

Я тянусь к нему, но он уже на ногах, сверкая самодовольной улыбкой.

– Не–а. – Он наклоняет камеру, щурясь на кнопки, будто действительно знает, что делает. – Думаю, фотографу иногда нужно оказаться по ту сторону объектива.

– Абсолютно нет, – заявляю я, бросаясь к нему. – Я ужасно получаюсь на фотографиях. Вот почему я их делаю.

– Ты великолепна, и ты это знаешь. – Он пятится к дивану. – Ну же, улыбнись хоть немного.

Я снова тянусь за камерой. Он делает еще шаг назад и фотографирует мое недовольное лицо.

– Чейз! – стону я, пытаясь закрыть лицо, но он продолжает щелкать, делая быстрые снимки, пока я уворачиваюсь, смеясь. – Я тебя ненавижу!

– Нет, не ненавидишь.

Я бросаюсь вперёд и валю его на диван, моя рука наконец касается камеры...

И в этот момент он переворачивает меня и начинает щекотать.

– А! Нет! Чейз! Боже мой, перестань! – визжу я, извиваясь на подушках, пока он смотрит на меня сверху вниз с абсолютно невозмутимым видом.

– Перестать что? – дразнит он, водя пальцами по моим бокам.

– Пожалуйста! Пожалуйста! Ты победил! – выдыхаю я, со смехом отбиваясь от его рук. Я потеряла всякий контроль.

Он усмехается, наконец отпуская меня, и я перевожу дыхание. Моё лицо раскраснелось.

– Ты худший человек на свете, ты знаешь? – удаётся мне выговорить между вдохами, толкая его в плечо.

– Или я гений? – парирует он.

Он поворачивает камеру ко мне, чтобы я могла посмотреть на последнюю фотографию. Беззащитное выражение моего лица. Чистая, искренняя улыбка. Это лучшая моя фотография, которую кто–либо когда–либо делал.

Пожав плечами, он возвращает мне камеру, и прежде чем он успевает моргнуть, я разворачиваю её и делаю крупный план его удивлённого лица – широко раскрытые глаза, приподнятые брови.

– Сохранено навечно, – объявляю я с победоносной улыбкой. – Считай это расплатой.

– Только если ты не удалишь ту, которую сделал я. – Эти глубокие серые глаза пристально смотрят на меня.

Я сглатываю.

– Хорошо.

Между нами искрит энергия. Что–то тяжёлое, заряженное, и от этого невозможно отмахнуться.

– Райан... – Теперь его тон грубее, в нем слышится вопрос.

– Что?

– Ты знаешь, что.

Он целует меня, его руки скользят к моей талии. От его поцелуя по моему телу пробегают искры. Его язык касается моего – медленно, осторожно, заставляя дрожь пробежать по спине. Я обхватываю его шею руками, чувствуя, как между нами нарастает жар.

Его пальцы скользят по краю моей рубашки, а затем проникают под нее, дразня мою обнаженную кожу. Я вздрагиваю, он ухмыляется и стягивает с меня рубашку через голову. Я краснею, когда он смотрит на меня с восхищением, слегка учащенно дыша. Затем он снимает свою рубашку, и мои ладони тут же оказываются на его обнаженной груди.

Остальная одежда летит на пол. Чейз не торопится, целует мою шею, грудь и спускается ниже. К тому времени, как он возвращается ко мне, я уже без сил, у меня перехватывает дыхание, а он выглядит очень довольным собой. Он отходит от меня только для того, чтобы взять презерватив, а когда возвращается, я толкаю его на спину, наклоняюсь, чтобы поцеловать, и двигаюсь на нем. Он обхватывает меня за талию, и я стону ему в губы, мои волосы падают нам на лица, словно занавес, и впервые за долгое время я чувствую, что все в моей жизни совершенно, бесспорно правильно.

Потом мы сворачиваемся калачиком на диване, и он обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь головой к его груди, чувствуя под щекой ровный ритм его сердцебиения.

– Тебе никогда не казалось, что ты не вписываешься? – Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Чейз смеётся, но это не грубо. Скорее, он забавляется этой мыслью.

– Постоянно. Я не из тех парней, которых приглашают на дни рождения или что–то в этом роде.

– Да, я тоже. Я никогда не была той девушкой, понимаешь? Популярной или частью какого–то кружка. Мне нравится быть одной.

– Эверетт – тот, кто вытащил меня из этого, – признаётся Чейз почти неохотно, и чувство вины пронзает моё сердце при напоминании о том, кого мы предаём. – Он постоянно таскает меня на херню, которую я не хочу делать. Если бы не он, я был бы ещё большим одиночкой. – Он замолкает. – В основном я предпочитаю оставаться невидимым.

Я знаю, что он имеет в виду.

– Я тоже. Мне нравится быть в тени. Не хочу, чтобы за мной постоянно наблюдали и осуждали. Я бы предпочла такие моменты наедине, а не быть в центре большой компании.

– Да, – соглашается он. – Просто двое людей, никакого давления. Это лучше.

Мы оба на мгновение замолкаем. Я думаю о своем альбоме, обо всех этих старых фотографиях моей мамы. Новых снимков, которые можно было бы в него добавить, больше не будет. От этой мысли у меня сжимается сердце.