Коннор вчера обронил что–то про тропу за домом, которая тянется на многие мили. Не зная, где она начинается, я спускаюсь с крыльца и бреду вдоль опушки. В этот момент два голубых пятна, преследуя друг друга, скользят по ветвям дерева над моей головой. Я поднимаю взгляд, и они склоняют свои маленькие головки, тоже рассматривая меня.

Лазурные овсянки. Синие, как небо летним днём – и такие же прекрасные.

Так, во всяком случае, говорил мой отец.

Я чувствую укол в сердце. Я не вспоминала об этом до сегодняшнего дня. В последний раз я была здесь, в таком же лесу, с ним.

И тут я замечаю скворечник высоко среди деревьев. Кто–то оставил его – такой же, как мы делали для всех птиц вокруг нашего домика. Но этот, должно быть, чей–то чужой, потому что он слишком скучный, не покрыт искусной резьбой и не покрашен. Мой отец был художником. Кроме портретов и чёрно–белых рисунков, он мастерил клетки и домики для птиц и превращал их в красивые произведения искусства, позволяя мне раскрашивать деревянные детали в любые цвета, какие я захочу. Их было целое множество, и они выглядывали из ветвей деревьев вокруг нашего дома.

На мгновение я представляю свой старый дом. Небольшой домик, который отец использовал как мастерскую, находился примерно в четверти мили от большого. Они оба где–то в этом лесу. Я могла бы найти адрес в интернете.

Может быть, когда–нибудь… как–нибудь. В конце концов, это теперь мой дом. Вернее, я снова дома. Но я здесь до июня, так что времени набраться смелости у меня достаточно.

Птицы улетают, садясь на дальнюю ветку, и я вспоминаю о камере. Надо было сфотографировать. Я продолжаю идти через лес, следуя за ними, но так и не оказываюсь в нужном месте, чтобы сделать снимок. Тропа узкая, истоптана несколькими следами и, кажется, ведёт вверх, исчезая за поворотом.

Я потеряла птиц, так что иду по тропе. Всякий раз, когда деревья расходятся, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться на Смоки–Маунтинс, маячащие вдали. Я не замечаю, как меняется высота, но вскоре тропа петляет, и я оказываюсь на довольно крутом уступе с потрясающим видом на долину внизу. Спокойное голубое озеро, крыши нескольких домов и шпиль церкви виднеются среди ветвей деревьев, но в остальном – это мягкий зелёный ковёр на фоне больших гор, тающих в облаках.

Идеальный кадр.

В этот раз я не забываю. Я поднимаю камеру, кручу объектив, настраивая фокус, и прямо в момент, когда срабатывает затвор, кто–то вылетает из–за поворота, перекрывая мне обзор.

– Эй! – Я отступаю, сначала думая, что это медведь, но затем слышу вполне человеческое «Ого!»

Успокоившись, я опускаю камеру и смотрю на то, что получилось. Серое пятно. Прекрасно.

Фигура останавливается и поворачивается, тяжело дыша.

– Чёрт. Прости.

Моё лицо искажает гримаса раздражения, но она длится недолго. Потому что в этот момент мой взгляд падает на самую привлекательную вещь, которую я видела за весь день, даже в окружении всей этой природной красоты.

На нём спортивные шорты, выцветшая серая футболка и белые кроссовки. В ушах у него наушники, а на лбу блестят капельки пота. На вид он мой ровесник, у него каштановые волосы, волевой подбородок и скулы. Глаза похожи на бриллианты с голубоватым отливом.

Этот парень так и манит к себе. А это значит, что он развернется и убежит, даже не оглянувшись. Так обычно ведут себя красавчики–спортсмены.

Я удивляюсь, когда он вынимает наушники и легонько стучит по своим спортивным часам.

– Я бегал по этой тропе тысячу раз. Никогда тебя не видел. – Он пожимает плечами. – Я не жалуюсь. Ты гораздо приятнее, чем деревья и грязь.

Я редко теряю дар речи рядом с парнями. Особенно когда дело касается колкостей. Но вот я стою и полностью лишена всякой способности говорить.

Он ухмыляется, демонстрируя идеальные зубы, выстроившиеся в ряд, как ангельский полк, и две ямочки на щеках, которые делают его еще привлекательнее, если такое вообще возможно. По тому, как он смотрит на меня, совершенно не стесняясь, я понимаю, что он привык производить такое впечатление на девушек.

– Единственный дом где–то рядом – Шипли. Ты дружишь с Жасмин?

Я киваю и наконец нахожу голос.

– Я Райан Шипли. Её кузина.

– Да? Джаззи никогда не говорила, что у неё есть кузина. Ты откуда? Заехала на выходные?

– Нет… я… – История тёти Мэгги, так прочно въевшаяся в мой мозг, сейчас крутится у меня в голове, словно её затянуло в торнадо.

Соберись, Райан. Не провали всё.

– Швейцария, – выпаливаю я.

Он усмехается.

– Ты Швейцария? Как целая страна? Или ты хочешь сказать, что ты нейтральная сторона, у которой нет своего мнения ни по одному вопросу?

Мне хочется вонзить себе нож в горло. К счастью, я из тех, кого стыд подстегивает. Вместо того чтобы прятаться и дрожать от страха, я набираюсь смелости.