Дыхание вырывается из меня рывком, и тень падает на паркет прямо перед моими сжатыми от страха кулаками.

– Привет, маленький воробушек.

Он просовывает голову под кровать. Сидит на корточках.

Я слабо поднимаю голову.

– Привет, папа.

Голос превращается в писк. Я не хочу бояться. Я хочу быть храброй, как велела мама.

Он разглядывает меня. Интересно, моё лицо выглядит так же, как её, перед тем как она закричала? Интересно, как сейчас выглядит её лицо. Я могу проверить. Могу просто повернуть голову. Но я остаюсь на месте, дрожа под их кроватью. Когда мы услышали, как он идёт по коридору, она бросила чемодан, забыла про разбросанную по кровати одежду и прошептала: «Прячься, Габби». И я спряталась.

Я смотрю в глаза отца и задаю вопрос, повисший в воздухе между нами:

– Ты сейчас убьёшь меня?

Его лицо искажается. Он тяжело вздыхает.

– Я бы никогда не причинил тебе вреда, Габби. Никогда.

Я делаю это. Я смотрю на маму. Она не двигается. Она упала лицом вниз, и вокруг её живота расплывается красная лужа. Она растекается, становится всё больше, больше и больше. Насколько большой она станет? Зальёт ли всю комнату? Веки горят и щиплют, горло беззвучно кричит от боли. Я не хочу быть здесь, когда лужа доберётся до меня.

Мне страшно. Так–так–так страшно...

– Они скажут, что я делал плохие вещи. – Он замолкает. Пожалуй, они будут правы.

Я заставляю себя отвести взгляд от мамы. Заставляю себя не смотреть на то место на его левом виске, которое он испачкал её кровью, когда вытер пот тыльной стороной ладони.

– Ах, Габби. Тут не может быть никакого «пожалуй». Я сделал всё это. Но мне нужно, чтобы ты знала две вещи. Хорошо? Ты внимательно слушаешь?

Я еле заметно киваю.

– Умница. Первое, что ты должна знать: я очень сильно люблю их. Что бы ни говорили, какими бы красками мир ни пытался меня вымазать – это правда. Они мне дороги. – Он улыбается. – Я забочусь о них. И они так благодарны, потому что знают: я защищаю их. Они в безопасности и любимы, всегда и навечно.

У меня болит голова. Я не понимаю, что он говорит. Совсем не понимаю. Но я киваю и притворяюсь, потому что иначе он снова может разозлиться.

– Второе – и самое важное – я никогда не хотел причинять боль твоей маме.

Но ты причинил.

Рыдание рвётся наружу. Я подавляю его.

Он наклоняет голову, ожидая ответа.

У меня нет ответа. Нет голоса. Нет мамы. Нет вообще ничего.

Мне так страшно. Так страшно. Мне так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…

– Выходи оттуда, милая. Давай приведём тебя в порядок.

Я хнычу.

– Всё в порядке. Я не злюсь, что ты описалась. Обещаю.

Когда он тянется ко мне, я вижу кровь на его пальцах. Я чувствую ее резкий медный запах. Я отшатываюсь, прижимаясь к стене. Тени надвигаются на меня. Я снова не могу дышать, а его рука все ближе.

Так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…

Я резко просыпаюсь, крик застревает где–то внутри, глаза широко распахиваются, и я отмахиваюсь от несуществующих рук.

Задыхаясь, я оглядываюсь. Я в спальне Жасмин. Бледный утренний свет просачивается сквозь жалюзи.

В безопасности. Я в безопасности.

На другой кровати Жасмин приоткрывает сонный глаз.

– Боже, Райан, – бормочет она, хватая подушку и переворачиваясь ко мне спиной. – Приснилось что–то?

Когда сердцебиение приходит в норму, я тянусь к телефону, который оставила на тумбочке на зарядке.

Никаких сообщений из дома. Ничего. Даже соцработник не ответил на моё сообщение, что я добралась. Тётя Мэгги будет довольна – я эффективно обрубила все последние нити, связывающие меня с Аллентауном. Теперь я действительно могу быть идеальной Райан Шипли.

Ага, конечно. Может, снаружи. Но мне снятся такие кошмары уже десять лет. Внутри я никогда не буду нормальной.

Еще нет и шести утра, но я ни за что не усну снова. Выбравшись из постели, я иду в ванную, примыкающую к комнатам Жасмин и Коннора, где справляю нужду и тихо чищу зубы. Затем я надеваю рваные джинсы и майку, в которых была вчера, собираю волосы в хвост и роюсь в рюкзаке в поисках фотоаппарата – классного зеркального Canon, который бабушка подарила мне на прошлое Рождество. Помимо ожерелья, это моя любимая вещь. Я тщательно проверяю, готов ли он к использованию, затем стягиваю ремешок через голову и тянусь к дверной ручке.

Она скрипит слишком громко, и я морщусь, когда Жасмин приподнимается на локтях.

– Ты куда?

– Пойду прогуляюсь.

– Ты с ума сошла. Ещё слишком рано, – бормочет она, всё ещё полусонная. Она зевает и падает обратно в кровать, натягивая одеяло на голову. – Осторожнее с медведями. И охотниками на медведей.

Больше никто не отвлекает меня, пока я пробираюсь по тихому дому. Снаружи трава покрыта росой, в воздухе пахнет свежестью и землей. Холодно, но не так морозно, как осенью в Аллентауне.