Он улыбается и приподнимает передо мной свою ковбойскую шляпу.

– Без проблем, мисс.

С Габриэль Торн они не были бы так любезны. Никто бы не был. Все бы держались от нее подальше.

Здесь фамилия Торн звучит так же колко, как и переводится (прим. пер.: thorn – шип, колючка).

Я выдвигаю ручку чемодана и направляюсь к раздвижным дверям, поскольку, кажется, все остальные идут туда же, вырвавшись из зоны выдачи багажа. На улице жарко для середины сентября. Я оглядываю лица вокруг.

Затем я слышу свое имя, с того места, где у обочины на холостом ходу стоит потрепанный пикап. Перед ним стоит невысокая женщина с курчавыми каштановыми волосами и белыми укороченными брюками, которые почти одного оттенка с ее икрами.

– Райан? – Ее голос поднимается на октаву выше.

Глядя на ее большие голубые глаза и бледную, усыпанную веснушками кожу, я испытываю странное чувство дежавю. Оно улетучивается так же быстро, как и возникает, но у меня есть альбом, полный фотографий моей мамы. Эта женщина – более мягкая, более низкая и старшая версия ее.

– Тетя Мэгги? – спрашиваю я, когда подхожу к ней.

– Точно! – говорит она так, будто я выиграла в «Джеопарди». Я узнаю ее голос по телефонному разговору, который состоялся вскоре после бабушкиной смерти. Тогда–то я и узнала, что переезжаю жить к Шипли. Навсегда.

Она наклоняется, чтобы неловко обнять меня.

– О, дорогая. Ты выглядишь уставшей. Как прошел перелёт?

– Нормально.

Мэгги ждет, что я расскажу подробности. Когда я этого не делаю, она неловко хлопает в ладоши.

– Ладно. Чемодан в кузов.

Я с трудом поднимаю чемодан и забрасываю его в кузов пикапа. Затем забираюсь в двухместную кабину рядом с совершенно незнакомой женщиной, которая является моим последним живым родственником. Ну, по крайней мере, тем, кто не сидит в камере смертников за убийство.

Мэгги нажимает на газ, опустив оба стекла. Ветер свистит в ушах, а из динамиков грохочет какая–то кантри–песня, которую я никогда раньше не слышала. Музыка слишком громкая, чтобы разговаривать, и меня это устраивает. Когда мы выбираемся из города и выезжаем на трассу, я просто смотрю, как мимо пролетают деревья, деревья и снова деревья.

Когда мы съезжаем с шоссе, ветер стихает, и Мэгги убавляет громкость радио. Я чувствую, как её взгляд буквально сверлит мой профиль.

– Что? – я поворачиваюсь, чтобы она поняла: я знаю, что она пялится.

– Ах. Ничего, – она переводит взгляд на дорогу, потом снова на меня. – Ты не похожа на неё. И на него, если уж на то пошло. Хотя, – она прищуривается, – пожалуй, у тебя её глаза, только немного темнее. И волосы твоего от... Габриэля. Только у него был более светлый оттенок рыжего. Но... – она качает головой, – ты не особенно похожа ни на одного из них.

– Бабушка говорила то же самое. Что я похожа на них обоих в равной степени, и поэтому не похожа ни на кого, – моё сердце сжимается. Я скучаю по бабушке. Не знаю, смогу ли я когда–нибудь пережить это гнетущее чувство утраты.

Разговор снова умирает; тихое шипение ветра и приглушённые звуки радио заполняют салон. Но моя тётя явно из тех, кто не выносит затянувшегося молчания, потому что она прочищает горло и снова прерывает мои мысли.

– Райан, милая, – мягко говорит она. – Ты помнишь, о чём мы говорили по телефону?

Я киваю.

– И ты запомнила, что тебя зовут Райан Шипли?

– Конечно, – я ведь не идиотка, леди. Я всё понимаю.

Наверное, она видит враждебность в моём выражении лица, потому что вздыхает.

– Прости. Я слишком настойчива. Просто я не уверена, что по телефону достаточно хорошо объяснила, как важно хранить молчание об этом. Это в твоих же интересах, правда. Вот увидишь.

Ещё один кивок.

– Хорошо.

– Когда мы переехали обратно в Старлинг семь лет назад, мы понятия не имели, с какой ненавистью столкнёмся. Наша фамилия даже не Торн, – удивляется она. – И мы не родственники твоему от... Габриэлю. И всё же некоторые в городе винили нас. Или, по крайней мере, ассоциировали нас с этим чудови...

Она резко замолкает. Бедная леди выглядит всё более смущённой. Мне даже почти жаль её.

– Всё в порядке, – заверяю я сухим тоном. – Можешь говорить «чудовище». Я знаю, кто он.

– Близнецам было всего девять, когда мы вернулись сюда, – продолжает она. – До этого они всю жизнь прожили в Чикаго, но мама Дэна вышла замуж, переехала во Флориду и оставила нам эту прекрасную недвижимость – мы не могли упустить такую возможность, понимаешь? Растить детей в тесном таунхаусе или на сотнях акров открытого пространства? Выбор был очевиден. Старлинг – лучшее место для воспитания детей.

– Тогда почему вы вообще уехали оттуда? – спрашиваю я.

Я говорила себе, что не буду сближаться с этими людьми – я уеду из города, как только окончу школу, – но не могу побороть любопытство. Бабушка редко говорила о тёте Мэгги.