Несколько последних мыслей о птицах, просто потому что они напоминают мне о наших хороших днях. Знаешь ли ты, что странствующий голубь может пролететь более пятисот миль за день? Или что если ты услышишь пение козодоя, говорят, это предзнаменование скорой смерти? Я не слышу его сейчас, но, возможно, скоро. Мне кажется, если бы смерть была птицей, это был бы козодой. Такой тихий и неуловимый, его почти невозможно найти, когда ищешь.

Прости меня, если сможешь. За твою мать, за то, что я не смог исправить.

Я люблю тебя, Габби. Всегда.

Папа

Слова сливаются воедино, и я не понимаю почему, пока капля слезы не падает на страницу. Я быстро пытаюсь стереть её, потому что уверена, что эта бумага – важная улика, но агент Кульпа ободряюще смотрит на меня.

– Она уже обработана и отксерокопирована, – говорит он, прежде чем указать на письмо. – Переверните.

Я нахожу три небрежно написанные строчки на обороте.

Лазурная овсянка.

Магнолиевая древесница.

Пурпурный чечевичник.

Я хмурюсь, внезапно слыша голос отца в голове. Лазурная овсянка. Синяя, как летнее небо – и такая же красивая.

– Это что–то для вас значит? – настаивает Фостер.

– Это список его любимых птиц, – бормочу я. – И нет, это, вероятно, ничего не значит. Если вы читали другие письма, которые он мне посылал из тюрьмы, то знаете, что он всегда упоминает птиц в каком–то контексте. Он любил их. – Я засовываю письмо в конверт и кладу его на стол Мэгги. – Я могу идти?

Фостер смотрит на меня так, будто я попросила подвезти меня до Сатурна.

– Нет, не можете. Мы оказываем вам любезность, не занося это в официальные документы, но если вы не ответите на наши вопросы, нам придётся привлечь вас к допросу.

– Простите? – резко говорит Мэгги. – Моя племянница не обязана разговаривать с вами. Это не допрос.

– Пока нет, – говорит он, и это звучит настолько зловеще, что у меня начинают трястись руки.

В комнате внезапно становится холодно. Я натягиваю рукава до самых пальцев и прячу в них руки.

– Райан, вы должны понимать, как это выглядит. – Тон Кульпы мягче, чем у его напарника. Я не могу поверить, что они разыгрывают передо мной «хорошего и плохого полицейского». – Записка вашего отца подразумевает, что вы знаете о его преступлениях.

Моя тётя ахает.

– Вы с ума сошли? Райан не имеет никакого отношения к преступлениям Габриэля. Она была ребёнком!

У меня нет слов. Я полностью разделяю ее чувства. Они что, с ума посходили?

Агенты поджимают губы, слушая возгласы Мэгги.

– Ну же, – настаивает Фостер. – Вы должны что–то знать, Райан. Вспомните. Было ли там что–то ещё? Может, какое–то место на участке? Куда вы ездили отдыхать?

– Мы довольно основательно перекопали тот участок в своё время, – говорит Кульпа своим голосом хорошего полицейского. – Но есть ли какое–то особенное место, куда вы двое любили ходить?

– Только лес, – беспомощно отвечаю я. – Туда мы вешали скворечники. Или мы ходили на луг.

– Куда ещё? – спрашивает Кульпа. – Вы ездили в отпуск, верно?

– Не думаю. У моей мамы было мало выходных. Она постоянно была в больнице.

– Именно, – резко говорит Фостер. – И пока ваша мать выхаживала людей, ваш отец забирал их жизни...

– Джентльмены, прекратите, – резко обрывает Мэгги. – Вы её расстраиваете. Она ничего об этом не знает.

– Райан. – Фостер наклоняется ближе ко мне, полностью игнорируя мою тётю. У него такой суровый, серьезный вид, будто он изо всех сил старается казаться крутым. – Знаете, что записка вашего отца говорит мне? Она говорит мне, что вы знаете, где находятся останки его жертв.

– Вы имеете в виду эту записку? – Я поднимаю конверт, и моя рука сильно дрожит. – Эту записку, написанную психопатом–убийцей, который называет своих жертв птицами? Который каким–то образом убедил себя, что любил их и заботился о них, убивая? Вы доверяете словам этого человека?

Фостер остаётся непоколебимым.

– Эта фраза: «Убедись, что их никогда не потревожат». – Он цитирует письмо. Он выучил его наизусть. – Он не мог бы яснее дать понять, что вы что–то знаете, Райан.

– Я ничего не знаю, – настаиваю я, глаза щиплет от непролитых слёз. – Я была просто ребёнком...

– Ребёнком, да, – перебивает он. – Защита «невинного ребёнка» работает только до определённого предела. Вы хотите сказать, что он написал эту записку специально вам, и у вас нет ни малейшего представления, что он имел в виду? Никакой зацепки, где он мог похоронить этих женщин?

Моё зрение снова затуманивается, когда я пытаюсь сохранять спокойствие.

– Я ничего не знаю. Мой отец был... я даже не знала о нём, пока его не арестовали.

Фостер усмехается.

– Он готовил вас, да? Сделал своей маленькой сообщницей?