– Прошу тебя, – бормочу я, прижимаясь щекой к её плечу.

Я редко прошу её о чем-либо. Кенна сама всегда знает, что нужно делать.

– Хорошо, – отвечает она. – Оставим пока всё, как есть. Пока.

Такое чувство, что она скорее разговаривает сама с собой, чем со мной, но я не обращаю внимания. Мы ложимся на ржавый металлический лежак, который будет нашим местом отдыха в течение следующих нескольких часов, и я сворачиваюсь калачиком в её объятиях. Несмотря на всю сажу, пот и испарения, которые каждый день въедаются в нашу кожу, я обожаю запах Кенны.

На самом деле, это больше, чем её запах. Это вкус, ощущение её тела. Она словно излучает какой-то внутренний огонь. Не представляю, как ей это удаётся. Она высокая и худощавая, с кожей цвета тёмного дерева и глазами, которые искрятся решимостью. Если кто-то и переживёт это безумие, то это точно Кенна. И она всё время говорит мне, что я буду с ней.

По-прежнему не могу понять, что она во мне видит, но она видит. Она приподнимает голову и встречается со мной взглядом.

– Слушай, – говорит она с нежным поцелуем. – Я знаю, что ты в каждом ищешь только хорошее, и я тоже стараюсь... но эта девушка...

Затем начинается новый приступ кашля. Кенна задыхается и отплёвывается, пытаясь глотнуть воздуха. Я пытаюсь удержать её, но она вздрагивает всем телом. Мы немного присаживаемся, и я хлопаю её по спине, чтобы разбилось то, что скопилось у неё в лёгких. Но это помогает лишь отчасти.

– Держи, Кенна, – подходит Лилиана с ломтиком имбиря, который ей удалось стащить с лагерной кухни, где она работает.

Лилиана в нашей берлоге похожа на маму. Она часто приносит нам ломтики хлеба, картофельные очистки или даже немного соли, которые прячет в рукавах, чтобы мы пережили ночь. Кенна пытается пососать имбирь, но кашель становится только сильнее. Я продолжаю растирать ей спину, а Лилиана держит её за руку. Мы обе глубоко дышим ради неё. Я не осмеливаюсь сказать это вслух, но у неё кашель определённо усиливается.

Это длится целую вечность, но, наконец, я чувствую, как дыхание Кенны становится ровным и замедляется.

– Глупая, – говорит она, когда набирает достаточно воздуха, чтобы снова заговорить.

– Ничего не глупая, – говорит Лилиана. – С тобой поступают жестоко.

Она вытирает пот со лба Кенны. Кенна любит Лилиану – они из одного города в Вермонте, и Кенна была лучшей подругой дочери Лилианы. Я чувствую, что их связывают невысказанные печали и понимание.

И всё же я знаю, что Кенна терпеть не может подобного внимания к себе. Ей не хочется чувствовать себя слабой или ущемлённой. Несмотря на то, что этот кашель явно разрывает ей лёгкие, лучшее, что можно сделать, это притвориться, что всё будет хорошо.

Наверное, я научилась притворяться у мамы. Когда Лилиана встаёт и идёт к металлическому лежаку, на котором спит, я думаю о том, насколько Лилиана не похожа на мою маму. Во-первых, мама была по крайней мере на фут выше Лилианы и вся такая острая. Мамины руки всегда были заняты. Не припоминаю, чтобы она когда-нибудь брала меня за руку или вытирала мне лоб. Мама была учёной – расчётливой во всём. Вероятно, у неё в голове сидело уравнение для измерения того, насколько эффективны человеческий контакт или привязанность. И дело было не в том, что она была холодной или сдержанной. Просто в её мозгу происходило много такого, к чему у меня никак не удавалось получить доступ.

Она была блестящей и вдумчивой. Как и папа. Когда я родилась, оба были профессорами Бейрутского арабского университета. Потом папа получил должность специалиста по генетическим исследованиям в Чикагском университете, так что когда мне было всего 3 года, мы переехали в США. Мама любила рассказывать, как громко я орала в самолёте и вообще всё время, что очень странно, потому что о тех днях я помню, что в нашем доме было тихо.

Отец проводил по меньшей мере 12 часов в день в генетической лаборатории. Мы с мамой его почти не видели. Те немногие воспоминания, которые у меня остались о тех первых годах в Чикаго, это как мы с мамой выбираем книги в библиотеке, потом возвращаемся домой, в полутёмную квартиру, и я ем табуле из фиолетовой миски. Если я вела себя хорошо и без разговоров принимала вечернюю ванну, мама иногда разрешала мне зажигать свечи на нашем маленьком алтаре святому Шарбелю, пока у меня сушатся волосы. Если мама была в особо хорошем настроении, она включала музыку и позволяла мне танцевать на кухонном полу в одних носках. Но в большинстве случаев это заканчивалось тем, что она говорила, что я слишком шумная и от моего топота у нас все книги падают с полок – чего не случалось никогда!