Один из офицеров подталкивает меня к палатке справа. Когда я вхожу, толстый серый брезент бьёт меня по лицу. Запах здесь в тысячу раз хуже. Всё кишит мухами. Здесь две дюжины клеток, заполненных людьми-тенями. Они спят, стонут, плачут, обнимают друг друга, шепчутся – и всё это одновременно в каждой клетке площадью чуть больше двух квадратных метров. Я точно знаю, что там всего два квадратных метра, потому что, когда проходила обучение в СД, мне приходилось измерять один из проектных планов. Я считала себя умной и проверила соответствие всех чертежей друг другу, чтобы каждая клетка в каждой палатке была одинаковой.

– Представляете, сколько пленников поместится в каждую клетку? – помню, с восторгом заметила я на собрании СД, ни на миг не предполагая, что стану одной из них.

Одна из клеток открывается, и офицер заталкивает меня внутрь. Я натыкаюсь на угол металлической двухъярусной кровати и ругаюсь себе под нос, но никто не поднимает глаз. Большинство женщин стоят тесным кругом, держась за руки. В середине кто-то тихо напевает, некоторые подпевают в унисон.

– Прекращаем этот ведьмин шабаш! – приказывает офицер СД. Его голос разрывает установившуюся тишину. – Сегодня у вас особая гостья.

Он пинает меня ботинком со стальным носком и хихикает, когда я хватаюсь за перекладину клетки, чтобы не упасть. Женщины в палатке поворачиваются ко мне. Их тела, кажется, поворачиваются в замедленной съёмке. Они оглядывают меня с ног до головы. Я смотрю, как они разглядывают моё покрытое синяками лицо, растрёпанный светлый хвост, белую кожу. Я никогда раньше не ощущала тяжести своей кожи, её ослепительную бледность невозможно отрицать.

– Она из СД, – объявляет офицер и фыркает. – Точнее, была, пока не решила сгнить здесь вместе с вами.

Потом он выходит из клетки и запирает за собой дверь. Я слышу, как кто-то рядом судорожно втягивает воздух. Десятки глаз впиваются в меня со смесью ужаса и ненависти.

И я знаю, что они видят только одно: врага.

Рания

Когда открывается дверь, я держу Кенну за руку в ночном молитвенном кругу нашей клетки.

– Рания, – настойчиво шепчет Кенна, сжимая мне ладонь, – ты только посмотри.

– Прекращаем этот ведьмин шабаш! Сегодня у нас особая гостья.

Полицейский врывается в нашу камеру, таща за собой новую жертву. Я слышу общий вздох, когда все смотрят на большие голубые глаза этой девушки, её светлые волосы и бледную кожу.

– Она из СД, – со смешком объявляет офицер. Девушка лихорадочно оглядывается по сторонам. Понятия не имею, что она ищет. Очевидно, что выхода нет. – Точнее, была, пока не решила сгнить здесь вместе с вами.

Она предпочла быть с нами? Непонятно. Должно быть, она совершила что-то ужасное. Никогда не слышала, чтобы офицер СД настолько сбился с пути истинного, что оказался в трудовом лагере. Мне, честно говоря, любопытно, какое преступление против Других 49 Штатов она могла совершить.

Но, кажется, всё это больше не имеет значения. По тому, как Кенна держит меня за руку, я понимаю, что она не испытывает к этой растерянной предательнице никакого сочувствия. Только ярость. И это правильно. У каждой в этой клетке есть причина презирать эту девчонку и всё, что она олицетворяет. СД здесь всех затравили, избили или безвозвратно изуродовали.

– Вау… – говорит Кенна себе под нос.

Не совсем понимаю, о чём она думает, но кажется, она замышляет какую-то месть. Кенна видела, как двое женщин-офицеров СД связали её родителей, заткнули им рты и бросили в фургон. Помню, она рассказывала мне, что эти офицеры выглядели такими ухоженными и спокойными. У одной из них был бледно-розовый лак на ногтях, который сверкал, когда она надела плачущей матери Кенны кляп и ударила её коленом в живот.

Это случилось во время первых крупных рейдов СД в 2032 году. Мы и не подозревали, насколько всё станет хуже.

Полицейский, который привёл сюда эту неудачницу, на мгновение замирает, осматривая нашу клетку. Кажется, ему так приятно просто стоять и смотреть, что происходит.

Однако никто не двигается. Даже после того, как офицер запирает нас в клетке на ночь и уходит. Может быть, это признак того, что мы уже слишком сломлены, а они выбили из нас способность что-то чувствовать. Мы ничего не делаем, только пялимся на этот светловолосый голубоглазый экземпляр. Это как на уроке биологии, которая когда-то была моим любимым предметом в школе. Или, по крайней мере, тем, который мне легче всего давался. Предполагалось, что я получу все "5" в естественных науках, а потом займусь молекулярной биологией, как отец.

Думать об этом сейчас почти смешно – что я когда-то кем-то вроде эксперта по ДНК или генетическому секвенированию, когда в этой стране хотят уничтожить всех, кто выглядит или говорит, как я. Пробыв в этом лагере больше года, я потеряла всякую мысль о том, чтобы стать учёной. Я могу сосредоточиться только на выживании и чувствую себя совершенно опустошённой и никчёмной. Лишь бы только Кенна была рядом.

– Ну же, – шепчу я ей на ухо. – Давай попробуем немного поспать.

Я знаю, что она смертельно устала. Мы все истощены и мучимся жаждой. У Кенны шахтёрский кашель. Иногда он такой сильный, что я боюсь, что она сломает рёбра. Хотя сейчас совсем не кажется, что Кенна хочет спать. Она с трудом сглатывает, отгоняя любые мысли об отдыхе, не сводя взгляда с этой бывшей СД-шницы, скорчившейся в углу. От взгляда Кенны я вся дрожу.