Помню, в каком восторге я была, когда впервые услышала гимн. Мы все были в восторге. Мы распевали его за ужином в учебке СД, поднимая пиво к широко открытому небу, путаясь в словах, но всё равно чувствуя, как их могучая сила струится по венам. Некоторые из моей учебной группы вытатуировали первую строфу у себя на руках. Мы были уверены, что это решит все проблемы Америки. В школе нас учили теории замещения и восстановления достоинства нации. Избавиться от нелегалов и установить суверенитет было единственной надеждой на будущее! По крайней мере, так я считала.

Теперь СД кричат эти слова сквозь маски, а их голоса эхом отдаются в динамиках на столбах. Робопсы тоже присоединяются к шоу, издавая рычание и лай. Когда все металлические зубы стучат в унисон, дрожит каждый дюйм моей кожи. Затем мы слышим громкий рёв из динамиков, и круги людей-теней вокруг нас начинают расходиться. Четырьмя шеренгами они идут к серым палаткам. Позади остаёмся только мы, новые пленники.

– Шагом марш! – кричит офицер СД.

Его голос звучит как скрежет гравия сквозь толстую маску. Он дёргает за соединяющую нас цепь, и все мы падаем вперёд, врезаясь друг в друга и пытаясь извиниться.

– Тихо! – кричит на нас другой офицер, снимая цепи и расталкивая нас в разные стороны.

Женщин отводят направо, мужчин – налево. Наша шеренга проходит всего несколько футов, как впереди раздаётся крик, и мы все резко останавливаемся.

– Я сказал, шагом марш! – ревёт офицер. Его робопёс рычит по команде, кружа вокруг заключённой, которая отказывается идти дальше.

– Нет! Нет, пожалуйста! – всхлипывает она.

Не знаю, зачем она это делает. Вряд ли есть какие-то варианты.

Когда офицер дёргает её назад, из-под потрёпанной юбки женщины вываливается маленький мальчик. Он красный и потный. Ему, наверное, не больше 7 лет.

– Мама! – пищит он.

– Пожалуйста, сэр, он не знает...

Она бросается к ребёнку, но робопёс приходит в действие. Он подскакивает к ней сзади, вцепляется металлическими зубами ей в волосы и швыряет на землю.

– Мама, мама! – кричит мальчик. – Мамамамамамама!

Мальчик пытается убежать, но у него ничего не получается, потому что полицейские силой удерживают его на месте.

– Мигелито, – стонет мать. Пёс продолжает держать её за волосы, а кожа головы блестит от крови. – Всё будет хорошо.

Она рыдает где-то глубоко внутри. Мальчик тоже хнычет. Оба выглядят так, словно в них вселился демон.

Не хочу этого видеть. Не хочу слышать их крики или чувствовать запах их отчаяния, но не могу отвернуться. Мальчик протягивает руки, хватаясь за маму. Она корчится на земле, а робопёс тянет её за собой, как жевательную игрушку. Наконец, ещё два офицера СД подлетают к мальчику сзади, вяжут ему руки и засовывают кляп в рот.

Он кричит что-то нечленораздельное. Его перекидывают через плечо и несут на мужскую половину. Я просто стою ошарашенная.

– Я сказал, к палаткам! – орёт позади меня офицер.

Он бьёт меня по затылку дубинкой. Она обжигает, как раскалённая кочерга. Затем я слышу приближающегося робопса, клацающего металлическими зубами, и иду – мимо окровавленной матери на земле, мимо блестящего флагштока, мимо кучи чего-то, похожего на разбитые стаканы и книги. Я вижу впереди остальных людей из выпотрошенного автобуса и делаю всё возможное, чтобы догнать их.

Вместе мы бредём по извилистой грязной тропинке, словно на каком-то отвратительном параде. По обе стороны от нас длинные серые палатки. От них отвратительно пахнет смесью дерьма и запаха тела.

– Направо!

– Налево!

– Быстрее!

Впереди ещё несколько офицеров СД распределяют нас по разным палаткам. Все офицеры выглядят одинаково – коренастые, широкоплечие, в костюмах и масках, которые издают шипение при дыхании. Когда я подхожу ближе, мне приходит в голову, что одним из этих парней вполне может быть Ник. Понятия не имею, где он служил совсем недавно, но знаю, что он мечтал стать офицером в трудовом лагере.

Вот было бы отвратительно и весело, если бы он отвечал за меня здесь! Интересно, знает ли он вообще, что я прибыла с этим автобусом. Интересно, помнит ли он, как мы однажды плевались зубной пастой в раковину в ванной или что я показала ему, где мама прячет печенье и виски. Я чувствую, как грудь сжимается, дыхание становится прерывистым, пока я ищу его глазами. Каждая маска может быть им. Каждая пара плеч могла быть той, благодаря которой я садилась на качели или тряслась во время пищевого отравления. Я никогда не знала, какой будет Ник: заботливым или злобным – в любой конкретный день.

Но имеет ли это значение? Узнает ли он меня сейчас? Прошёл почти год с тех пор, как я видела его в пустыне. Меня пытали и издевались надо мной, называли "злобным предателем и угрозой Новой Американской Республике". Уверена, Нику есть что сказать мне о том, как я предала общее дело и опозорила семью. Он ни за что не простит меня. Но если бы мы могли просто поговорить...