Я то и дело задаюсь вопросом: они правда смотрят на нас? Неужели им не видно наших изуродованных тел? Неужели они не слышат, как бьются наши сердца, как кровь течёт по венам?

Вспоминаю любимую мамину пословицу. В мире три великие тайны: воздух для птицы, вода для рыбы, человечество для самого себя. Она любила говорить мне это всякий раз, когда у меня возникало слишком много вопросов, на которые она не могла ответить. Теперь можно было бы сказать ей, что люди уничтожают воздух, вода уходит, и, похоже, следующим будет само человечество.

Когда солнце выглядывает из-за горизонта, офицеры СД приказывают нам как можно громче спеть гимн Новой Американской Республики. Они любят подбирать время так, чтобы те, кого выберут для жатвы, услышали, как их чипы запищат на последней ноте. Сегодня я пою гимн особенно громко, потому что Кенна дышит всё так же прерывисто. Она пытается подавить приступы кашля, а я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё заметил. Я также пытаюсь петь сквозь весь этот ужасный шум в голове и дрожь по коже.

Однако это не помогает. Гимн всегда звучит слишком быстро, когда знаешь, что будет потом. Даже если я вытяну последнюю ноту до победного конца, чипы всё равно начнут жужжать и мигать ярко-синим светом. Выбранные должны будут поднять руки над головой. Раздадутся вздохи и мольбы о пощаде. СД соберёт всех с мигающими чипами, толкая плачущих жертв вперёд...

Нет!

Пожалуйста!

Yah mira bacha he!

S'il vous plaît, non!

Я не понимаю всех слов, но могу догадаться. И должна признать, что первое, что я делаю, когда понимаю, что мы с Кенной обе сегодня избежали этой участи, это смеюсь, плачу и чуть не писаюсь одновременно. Ничего не могу с этим поделать – облегчение от осознания того, что мы ещё живы и вместе, по крайней мере, сегодня, захлёстывает меня с головой.

Но тогда приходится смотреть.

Я пытаюсь понять, узнаю ли кого-нибудь из отобранных, но это слишком ужасно. Некоторые жертвы кричат, хватаясь за воздух и пытаясь ухватиться за родственников, которые у них ещё остались. Некоторые из них уже так близки к смерти, что могут только смотреть в землю и ковылять к краю шахты. Возможно, печальнее всего те, кто идёт без выражения – стойкие и смирившиеся. СД загоняют отобранных заключённых в клетку для жатвы и запирают их там.

Затем шкив поднимает клетку в воздух и раскачивает её над шахтой. Канистры зажигаются. Я никогда не видела канистры вблизи, потому что они установлены на металлических парапетах вдоль стены лагеря и усиленно охраняются. Но нам сказали, что канистры наполнены каким-то минеральным соединением, в состав которого входит наш драгоценный аквалиний. Каким-то образом минералы взлетают в небо и скапливаются в воздухе. Затем мы ждём, пока образуются эти зловещего вида облака, которые кружат и шипят над клеткой.

Каждая жатва ужаснее предыдущей – облака вспыхивают или плюются огнём на болтающуюся клетку. Иногда они с навязчивым звуком и ядовитыми испарениями извергаются подобно вулканическому пеплу. Часто те, кого отобрали для жатвы, умирают прямо на месте от ожогов жидкостью. Это самое дикое зрелище – их тела покрываются волдырями и корчатся. Но есть те, кто переживает жатву, и им, возможно, ещё хуже. Они едва могут стоять; их тела изувечены, покрыты ужасными язвами. Их глаза затуманиваются, как будто они застряли между этим миром и тем. Мы называем их дышащими мертвецами. Их отправляют в медицинскую палатку, где, как я слышала, их используют для экспериментов, чтобы СД могли изучить и усовершенствовать свои аквалиниевые смеси. Когда я вижу, как этих бедняг везут в медицинскую палатку, то могу только молиться о том, чтобы они умерли быстро и без страданий.

Раз, два, три, выпускай!

Раздается тонкий свистящий звук – и минеральные соединения поднимаются в воздух. Земля вращается, воздух такой горячий. Запах гниения чувствуется даже с такого расстояния. Кенна прижимает меня к своему плечу, чтобы я не видела, что произойдёт дальше. Я знаю, сама Кенна считает, что всё это надо видеть. Я могу представить, как её длинные тёмные ресницы придают её прекрасному лицу сосредоточенный вид. Она будет следить за каждым моментом, за каждым движением. Она будет смотреть так пристально, что атомы перед ней расколются от силы её взгляда. Вот какая она, и вот почему я люблю её. И я думаю обо всём этом, когда слышу, как воздух потрескивает и испаряется. Обжигающие капли искусственного дождя барабанят по клетке, и мы слышим крики непостижимой боли.

Помогите! Нет!

Min handia!

Miluji tě!

Я не понимаю всех слов, но могу догадаться. Особенно когда слышу:

Adiéu!

Лилиана

Дорогая Валентина,