Офицер теперь настолько близко, что я вижу его глаза. Я беру женщин за руки и широко расставляю ноги. Офицер СД мчится к нам на полной скорости. Я готовлюсь к его удару. Его плечо врезается мне в грудь. Слышу звук ломающихся рёбер и падаю назад, готовая удариться о землю, но происходит нечто странное. Руки, много рук, подхватывают меня, не успеваю я упасть, и опять ставят на ноги. Я остаюсь преградой между офицером и Ранией с Кенной. Я выпрямляюсь и снова смотрю ему в глаза. И на мгновение кажется, что он шокирован, может быть, даже немного боится меня, нас.

Затем, так же быстро, он переходит к мерам: вытаскивает дубинку и безжалостно избивает нас. Кости хрустят под его ударами, головы разбиваются о землю. Нашим телам не сравниться с его оружием и ненавистью. Он прорывает наш круг за считанные секунды. Он хватает Кенну за шею и тащит её прочь. Рания визжит. Она пытается побежать за Кенной, но я хватаю её и держу так, словно она – это ты. Я не отпущу её. Рания сегодня не умрёт. Она пинает, царапает и колотит меня. Ей так отчаянно хочется добраться до Кенны, но моя хватка на ней материнская, железная.

Теперь я едва вижу, что происходит, потому что кровь хлещет из пореза у меня на голове. Она попадает мне в глаза, и я вижу лишь красное пятно. Но мне не нужно видеть, чтобы знать, что произойдёт. Я слышу, как запирается клетка для жатвы и визжит шкив, который переносит жертв через устье ямы. Рания падает на землю и снова и снова колотит по грязи кулаками. От лязга загружаемых канистр с аквалинием и свиста их содержимого, запускаемого в небо, мы все замолкаем.

Кроме Рании. Она сворачивается в клубок и зовёт Кенну снова и снова. Она похожа на младенца, такая хрупкая и одинокая.

Крики из клетки, когда на них обрушивается кислотный дождь, ужасны. Но сквозь крики мы слышим голос Кенны, поющей нам. Она произносит священные слова, которые соединяют болезненное настоящее и всё, о чём мы можем мечтать в будущем. Кенна ни разу не закричала от боли, которая, должно быть, переполняет её. Хочется верить, что это был её последний подарок Рании, проявление доброты в последние минуты на этой Земле. Она сделала так, чтобы её прекрасная песня была последним, что Рания услышала от неё этим ужасным утром.

Я не позволяю Рании видеть сожжённые и расплавленные тела, когда их уносят. Я заставляю её смотреть мне в глаза. Она повторяет имя Кенны. Я пытаюсь остановить для неё время, сдержать захлёстывающий её поток боли. Женщины, которые окружали Кенну и Ранию, подходят к нам. Шёпот их соболезнований раздаётся в пространстве между жизнью и смертью, агонией и любовью. Они нежно гладят Ранию по спине, волосам. Тело Кенны вытаскивают из клетки и бросают в большую тачку. Слышу глухой удар её тела о металл. Это похоже на удар по моему сердцу. Смотрю туда, где лежит умирающая Кенна. Приходится быть свидетелем конца этой необыкновенной жизни. Теперь меня не отпустит невыносимая боль от потери Кенны, потому что сейчас другого мне не дано.

Когда её увозят, рука Кенны вываливается из тачки. Её пальцы волочатся по грязи. Я вижу, что они движутся. Она цепляется за жизнь. Медленно 3 её пальца складываются в ладонь, большой указывает вперёд, а указательный вытягивается. Я не сразу понимаю, что она делает. Она складывает пальцами букву "L". Это её последнее послание нам: свобода, освобождение.

Воспоминания о Кенне в детстве вспыхивают у меня перед глазами. Я вижу, как блестят её глаза, когда воскресным утром она ест с тобой кукурузные лепёшки. Помнишь, как ей нравились мои лепёшки? Я слышу её смех, когда мы учим её танцевать сальсу у нас на кухне. Она проводила у нас бесчисленное количество вечеров за домашкой. Она всегда была такой радостной и доброй. Она навсегда останется нам родной.

Офицеры СД окружают нас. Их волнение – предупреждение о том, что если мы не прекратим наш траурный митинг, начнётся ещё большее насилие. От работы в шахте никого не освобождали. Рания должна отправляться в шахту, а я – на кухню.

После этой жатвы во мне что-то изменилось. Забрав Кенну, они забрали мой страх. Если раньше я была в шоке, то теперь я в ярости. Хочется не мести, а свободы. И теперь ясно, что есть только один путь к свободе: СОЛИС.

Я молча работаю на кухне – нарезаю гнилую морковь и опускаю кусочки бледно-оранжевой кашицы в кастрюлю с кипящей водой. Мимо проходит офицер и с отвращением фыркает при виде еды. Не подумав, я говорю:

– Извините, сэр. Можно мне сходить в туалет?

Дочка, я чувствую, как моими устами говорит Нелини.

– Нет. Ты и так начала позже.

– Но, сэр, у меня женская проблема. Мне...

– Заткнись! Просто иди. Убирайся отсюда, – он бьёт меня дубинкой, а затем отходит.

Какие же они тут идиоты, дочка! Как заговоришь о месячных – и они мгновенно превращаются в младенцев мужского пола. Кроме того, если бы они знали что-нибудь о наших телах, они бы понимали, что ни у кого здесь не бывает месячных. Мы слишком истощены, чтобы овулировать. Мы немногим больше, чем пыль.

Но они явно не знают, на что мы способны.

Я бегу в туалет за второй палаткой. Поблизости нет ни одного офицера. Я закрываю за собой дверь. Она не запирается, поэтому я обращаюсь с молитвой к Богу: "Отче наш, не давай мне повода снова проклинать тебя".