Скульптуры и статуи приветствовали посетителей от входа до лестниц. Огромные люстры свисали с самого высокого потолка из всех башен замка, к стенам местами были прикручены кованые бра, больше для декора, чем для практического использования.

Спереди и в центре висела простая карта здания, нарисованная вручную акварельными красками и обозначающая различные отделы и классы.

Всё внутри было наполнено теплотой, казавшейся почти избыточной для чувств.

И, как ни странно, ей это нравилось.

Она потерла руки, чтобы согреть их, и почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом.

Это был он. Каз.

Теперь это ощущение было ей знакомо.

Повернув голову, она посмотрела вверх на лестницу и увидела, что он смотрит с площадки второго этажа, небрежно облокотившись на перила и наблюдая за ней, как властелин своих владений.

Художник-психопат, чьи картины, как ей сказали, не были выставлены в этом зале, и да, она спрашивала.

Она ненавидела то, как ее внутренности реагировали на него, на его особый тип стимуляторов, смешанных с чем-то, что делало ее глупой, как наркотик, воздействующий на ее нейроны и заставляющий реагировать странным образом. Например, пытаться следовать за ним даже после того, как он запретил ей это делать. Выступать на уроках только для того, чтобы втянуть его в жаркую дискуссию, которая ни к чему не приводила. Или собирать информацию о нем не совсем законными способами, даже если это не имело никакого отношения к ее делу, но имело отношение к нему.

Каз Ван-дер-Ваал был Энигмой – неизвестной переменной в ее уравнении, неразгаданной тайной, а она всегда любила и ненавидела их в равной степени.

После инцидента в библиотеке, или что бы это ни было, она снова загнала его в угол на следующий день, когда он выходил из Школы искусств, и этот ублюдок просто схватил ее за макушку и оттолкнул в сторону, словно она была мухой, которую нужно было прихлопнуть. Она помнила, как стояла на дорожке в полном оцепенении, как несколько человек стали свидетелями этого и пялились на нее, как она вздернула подбородок и пошла прочь.

В следующий раз она попыталась поговорить с ним наедине после уроков, но безрезультатно, так как он начал общаться с другими учениками.

После этого она на некоторое время оставила попытки подойти к нему и сосредоточилась на других вещах, так что представьте себе ее удивление, когда именно он обратил на нее внимание.

Поначалу, когда она появилась в его корпусе, он решил, что это из-за него.

***

— Не можешь держаться подальше, маленькая гадюка? — спросил он с раздражающей ухмылкой, искривившей его губы, и непонятным взглядом, сверкнувшим в его глазах, которым он медленно и лениво обследовал каждый видимый дюйм ее тела.

Она оглядела его с ног до головы, как будто он ничего не значил, и надменно подняла бровь.

— Еще раз, кто ты?

При этих словах его глаза загорелись, в них появился дикий блеск.

— Спроси меня еще раз, когда твои соски перестанут молить о поцелуе.

Это было совершенно неуместно, но неудивительно с его стороны. У него не было ни малейшего чувства приличий или вежливости. Он был грубым, невоспитанным и жестоким.

Салем тут же скрестила руки на груди, проклиная белую рубашку, которая выдавала реакцию ее тела, а он, усмехаясь, прошел мимо нее.

***

Загадочный, сбивающий с толку, возбуждающий ублюдок – вот кем он был. Каждый раз, когда они общались, напряжение между ними нарастало, становясь ощутимым. Он задавал ей множество загадок и не давал ответов, и, хотя часть ее наслаждалась этой игрой, а перепалки стимулировали мозг так, как никогда раньше, другая часть подумывала о том, чтобы украсть из лаборатории какой-нибудь химикат с сывороткой правды и заставить его ответить хотя бы на один вопрос. Она, конечно, не стала бы этого делать, но от мыслей об этом не было никакого вреда.

Однако вскоре после этого он увидел ее с Адити и Мелиссой и перестал подходить к ней в холле. Она не понимала, радуется она этому или злится на него еще больше.

К слову, Адити, закончив телефонный разговор, вернулась и посмотрела на него, пока он стоял и невозмутимо наблюдал за Салем.

— Это такая странная прелюдия, — пробормотала девушка, и Салем прервала соревнование взглядов, в котором она невольно участвовала, и повернулась в ее сторону.

— Что ты имеешь в виду? — Это не было прелюдией. Конечно, это была своего рода игра, но не прелюдия. Они не могли даже поговорить друг с другом, не стремясь уйти или сделать что-нибудь достойное сожаления.

Адити снова закатила глаза.

— Для умной девушки ты иногда бываешь такой глупой, Салем, — сказала она без всякой злобы. — Этот красавчик стоит там каждый день именно в это время. Почему?

Салем не хотела об этом думать. Она пожала плечами.