Почему стервятники? — писала она на страницах. Потому ли, что они падальщики и питаются мертвой плотью, а во сне была гниющая плоть? Потому ли, что перед сном я читала о скорости разложения? Или это что-то другое? Почему мой мозг использовал стервятников, а не какую-то другую хищную птицу? Должна же быть какая-то причина, верно?

Ее пальцы снова замерли, пытаясь вспомнить, что сказала ей Оливия, это последнее слово.

— Лубил?

В этом не было никакого смысла.

«Сал», возможно, означало Салем.

«Убил» в конце, возможно, отдельное слово, а может, и нет.

Но «Л»?

Что это, черт возьми, значило?

Она поразмышляла над этим несколько минут, а потом, в раздражении, закрыла дневник, положила его на аккуратно прибранную полку и оделась, выбрав одежду потеплее. За те два месяца, что она провела в Мортимере, заметно похолодало. Хотя дожди прекратились, серое небо и пронизывающий ветер стали привычными.

Надев клетчатую юбку с леггинсами и сапогами, майку, куртку на молнии и шарф, она собрала волосы в пучок, надела очки, часы и серьги, взяла телефон и вышла из комнаты.

Вокруг было тихо, как и следовало ожидать в столь раннее время. Она вышла из здания и пошла по тускло освещенным улицам. Еще несколько часов ничего не откроется, и весь город на время превратился в город-призрак. Не зная, куда направляется, она медленно пошла по улице.

Вот уже показались главные ворота Университета, а сбоку – пост охраны. Она кивнула одному из сонных охранников и вышла через ворота поменьше, миновала «Би-Би-Си» и пошла дальше. Охранник знал ее в лицо, поскольку она выходила практически каждое утро. Если ему и показалось это странным, то он никак этого не показал.

За последние два месяца ее беспокойство ничуть не уменьшилось. За последние несколько недель оно только усилилось, причем по причинам, которых она не ожидала.

Во-первых, она не выяснила ничего, кроме того, что уже знала, когда приехала в Университет. Она надеялась, особенно в начале, что сможет что-то найти, но этого не произошло. И почему-то на каждом шагу, который она пробовала сделать, ей казалось, что что-то мешает. Может быть, ее собственное невезение.

Во-вторых, у нее не было никаких улик против доктора Мерлина, ничего, доказывающего, что с ним что-то не так, кроме ее собственной интуиции. Она пыталась найти на него компромат, но видела только чистые записи и высокую оценку. Она попыталась поговорить с ним еще раз, но он полностью игнорировал ее вне занятий, избегал встреч, которые она пыталась назначить, спешил из своего кабинета, когда она пыталась его поймать, и перенаправлял ее к своему, приводящему в бешенство, ассистенту при любых сомнениях. Хотя иногда она замечала, что доктор Мерлин смотрит на нее с самодовольной улыбкой. Она пыталась попасть в его кабинет, но это было невозможно по причине номер три.

Третьей был Каз.

Каз – проклятие ее существования, заноза в заднице, безумие в ее крови.

Два месяца. Два месяца с тех пор, как она встретила его на пляже. Два месяца, как он намеренно выводил ее из себя, и это было нелегко. Салем Салазар трудно было достать, но каким-то образом он задевал ее за живое. Она не знала, был ли причиной его голос, характер, странное поведение или все это вместе взятое. Но каким-то образом этот мужчина умудрялся интриговать и раздражать ее в одинаковой степени, заставляя ее мозг недоумевать, к чему склониться.

И это чувство только усиливалось, пока он не коснулся волос другой девушки.

Это заставило ее задуматься.

Она не стала делать то, что чувствовала.

Она ушла с подругами, а потом вернулась в свою комнату и попыталась обдумать, почему у нее возникли такие эмоции, и поняла, что причина могла быть в резком нарушении ее привычного распорядка. Может быть, именно поэтому она была встревожена. А может, ей не понравилось, что он разговаривает с другой девушкой, она понятия не имела почему.

Поэтому она решила игнорировать его, не обращать внимания на его слова в классе и даже не смотреть на него. А когда она попыталась? Всё стало еще хуже. Он ничего не говорил, ничего не делал, просто существовал на периферии, рядом с ней, наблюдал за ней, изучал ее, запоминал, словно она была одой чему-то.

И в течение двух месяцев это нарастало.

Росло, росло и росло.

До такой степени, что ей хотелось либо рвать себе волосы, либо расцарапать ему лицо.

Он прямо отказывался говорить с ней о чем-либо, а когда она решила, что сама не хочет с ним разговаривать? Он был везде, куда бы она ни повернулась.