— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Анна, — тихо отвечает она, и мне приходится заставить лицо оставаться бесстрастным. У нее то же имя, что и у моей мамы, но при этом она живет совсем не так, как жила матушка. Мама знала любовь и заботу. В памяти мелькает образ того, как она возится в саду, а ее смех звенит, точно колокольчик.

— Теперь вы в безопасности, — обещаю я, опуская руку ей на плечо, но страх по-прежнему запечатлен на каждом изгибе ее лица.

— У нас ничего нет. Некуда идти. Никакой другой родни, — говорит она, прижимая малыша еще ближе к груди. Я на секунду вглядываюсь в эту женщину, столько всего перенесшую. Глубокие синяки метят загорелую кожу ее рук и груди. И тем ни менее, на ее детях нет ни единого следа. Каким-то образом она уберегла их.

— Я знаю, куда вас отвезти, — произношу я, в молчании направляя их к таверне.

Я испытываю облегчение, когда, толкнув дверь, вижу, что внутри почти никого нет — лишь пожилой завсегдатай, погруженный в собственные мысли, сидит в самом дальнем углу у камина. Тео ухмыляется, заглядывая в то, что похоже на альбом для набросков.

— Уже вернулся? Скажи-ка, неужели Прачка перебила всех, кто заглядывал… — его слова замирают на полуслове, когда за моей спиной появляются Анна и Билли. — Что случилось? — спрашивает он, делая шаг вперед, чтобы заглянуть через порог во двор.

— Случился тот ублюдок, что называл себя ее мужем. Ты знал? — спрашиваю я.

Тео игнорирует меня.

— Эдгар тебя бил? — недоверчиво спрашивает он. Анна отводит взгляд, и я ненавижу то унижение, что вижу в ее ссутуленных плечах. Она сжимается в комок, стараясь стать меньше. Привычка, которой она, судя по всему, научилась, чтобы выжить.

— Что вам нужно? — обращается к ним Тео.

— Комната для них — столько, сколько потребуется. И проследи, чтобы от этого подонка здесь не осталось и духа. — Я достаю из кармана кошель, монеты звонко бряцают в тишине таверны. — Как только смогу, я устрою всё более надежно, — добавляю я.

— Чем я могу отблагодарить тебя… — начинает Анна, но я останавливаю ее.

— Ничего страшного, — отвечаю я, поворачиваясь и усаживаясь на табурет, тем самым прекращая разговор, пока Тео собирает их пожитки, берет ключ и уводит их в комнату. Я погружаюсь в мысли, но тут он возвращается и ставит передо мной щедрую порцию эля.

— Оставь свои деньги себе, — Тео бросает мой кошель обратно на стол. — Она не первая женщина, которой я помогаю в подобной беде, и далеко не последняя. — Он оттягивает воротник рубашки в сторону, обнажая на груди дар эмпатии. — Меня к ним тянет. Ближе к эпохе это только усилится. Мужчины уже сейчас засиживаются дольше. Пьют больше.

Он кивает в сторону пожилого джентльмена в глубине зала, и только тогда я замечаю стеклянный взгляд старика.

— Дерутся еще чаще. — Он тяжело вздыхает. — Слишком многие мужчины умеют скрывать свое истинное лицо. По крайней мере, пока жизнь не станет тяжелой. Если честно, это отвратительно.

Это больше, чем отвратительно. Это настоящее зло, но я не спорю с ним — отчасти из-за зародившегося уважения к его признанию в помощи таким женщинам, как Анна, а отчасти потому, что мой дар правды молчит. Тео не солгал мне ни разу с самого моего прибытия сюда. Анна и ее дети здесь в безопасности.

Я откидываюсь назад, оценивающе глядя на него, и в очередной раз ловлю себя на мысли, что из него вышел бы куда лучший солдат, чем трактирщик. Он крепкого телосложения, явно умен, раз придумал укрепленные погреба для защиты деревни от эпохи.

Хотя в нем нет заскорузлого вида воина. В его карих глазах кроется доброта, к которой я совсем не привык. Мягкость, вероятно, идущая от его дара эмпатии.

Он склоняет голову набок.

— С чего это ты вообще вернулся в их дом? Увидел что-то, когда отводил мальчика? Гарольд говорил, что малец вернулся целым и невредимым еще до твоего возвращения.

— Нет. Отца не было дома, когда я привел паренька, — я делаю большой глоток эля. — Он потерял ботинок, — я тру ладонью лицо. — И Прачка его зашила. — Даже вслух эти слова звучат дико. Убийца с Реки Смерти чинит одежду для ребенка.

Тео ничего не отвечает, продолжая протирать стойку мокрой тряпкой.

— Понимаешь, малец лупил ее до крови, швырял булыжники, будто она кусок торфа, — продолжаю я. — А она даже не пыталась защититься. Ни капли. А потом мальчишка упал в реку, и она попыталась его спасти, и… — я качаю головой.

— Выходит, Прачка не вполне оправдывает ужасы своей легенды? Ты об этом? — Тео приподнимает брови.

— Она определенно не такая, какой я ее ожидал увидеть, но это не меняет того, что она совершила. Людей, которых она убила.

— Да, не меняет, — тихо отзывается Тео, почти сочувственно глядя на монстра. — Хотя столетие, привязанное к ледяной реке, кого угодно способно изменить, полагаю.