— Она заслуживает каждую минуту этого столетия и даже больше, — говорю я, и это чистая правда. — Но все остальное… Мне не… мне не нравится, что мальчик так привык к насилию. Что он видит в ней меньше, чем человека.

— Ну, она ведь вовсе не человек, верно? — Тео обходит стойку, наливает себе выпивку и садится рядом со мной. — Она бессмертная. Проклятая. Призрак реки Басил. Они боятся ее, а потому ненавидят.

— Я ненавижу ее. Я презираю ее. Но я даровал бы ей быструю смерть. Я считаю, что даже монстры среди нас заслуживают этого.

Тео изучает мое лицо, оценивая, судя по всему, мою искренность. Но он не найдет причин сомневаться. Я говорю чистую правду. Жестокость вызывает у меня отвращение, и мне чужды садистские наклонности. Пусть нечестивцы погибают от одного точного взмаха меча, и на этом будет точка.

— Похоже, ты не выносишь страданий, — замечает он, и я едва не усмехаюсь.

— А кто их выносит?

— Те, кто сам прошел через них. Садисты. В мире полно страданий, и всегда находится тот, кто их причиняет.

— Я испытал достаточно. Я не хочу, чтобы кто-то еще мог сказать то же самое.

Он медлит, делая вид, будто протирает и без того безупречно чистый стакан.

— Ты и вправду убил бы ее, если бы мог? — наконец спрашивает он.

Ответ вырывается сам собой.

— Разумеется.

Он кивает — не осуждая, но и не соглашаясь.

— А ты нет? — спрашиваю я. Меня снова не покидает ощущение, что Тео знает о Прачке гораздо больше, чем показывает.

Он качает головой, и на его лице проступает странное выражение.

— Нет. Думаю, не смог бы. Но я не виню тебя за это желание. Для тебя всё слишком лично. Она никогда не калечила тех, кого любил я.

Я каменею.

— С чего ты взял…

Тео поднимает руку.

— Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.

— И что же это? — спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.

Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.

— Любовь.

Я кручу пустой стакан по столу.

— Я прав, верно? — спрашивает он.

Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.

И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее хлынет до последней капли.

— Спасибо, что помог им, — бросаю я, высыпая на стол куда больше монет, чем стоил эль. — Я дам знать, как найду для них другое жилье.

— Прости. Я не хотел лезть не в свое дело, — говорит Тео, но я останавливаем его движением руки.

— Дай знать, если объявится муж, — бросаю я, чувствуя, как ладонь начинает гореть, и направляюсь к Сейбл, чтобы вернуться к женщине, которая отняла у меня всё.

18 БЕА

Солнечный свет пробивается сквозь толстые деревянные доски пола, разбухшие от времени и слегка покривившиеся. Я нахожусь в пустой комнате, от которой веет какой-то древностью, неуловимой, но ощутимой. В косых лучах из окна танцуют пылинки, а вокруг очага длинными линиями высечены древние символы. Воздух тяжелый, в нем смешался слабый запах сырости, прилипший к стенам.

Облако закрывает солнце, комната темнеет, и видение меняется. Помещение больше не пустует, но я не могу разобрать, что именно в нем появилось. Всё словно расколото на куски. Смутные цвета и очертания, а части картинки и вовсе отсутствуют.

И тут я слышу это. Ритмичный стук. Носок ботинка постукивает по полу.

А поверх этого — тихое мычание.

Фигура шевелится, и я вижу занавесь золотистых волос, длинных и прямых. Они падают вперед, скрывая лицо женщины.

Я пытаюсь заговорить, но голос не слушается, застревая в горле.

Мычание стихает, стук неожиданно прекращается.

Женщина поворачивается, и видение трескается, разлетаясь на осколки, подобные битому стеклу, и кусочки наотрез отказываются вставать на место. Я пытаюсь собрать их воедино, соединить заново, потому что это важно. Я чувствую это. Но трещины ползут дальше, расходясь всё шире.

Раздается глухой стук и затем — кровь.

Комната погружается в абсолютную тишину, а багровая лужа растет, расползаясь по покосившимся половицам. Крови слишком много, и я точно знаю: тот, из кого она вытекает, уже мертв.

Это женщина.

Я пытаюсь добраться до нее, но тело не подчиняется. Я заперта внутри себя, не в силах сделать ничего, кроме как созерцать этот кровавый ужас перед глазами. Из горла рвется крик, но он беззвучен.

Пока не становится иначе.

Потому что я больше не кричу во сне. Я снова у реки, и этот крик — настоящий.