Небо темнеет, и я поднимаю взгляд, ожидая увидеть дракона или тучу, но оно пусто, если не считать привычной пелены смога.

И все же лощина заполняется тенями, словно что-то высасывает свет из мира, пожирая его кусочек за кусочком, миг за мигом. Мурашки предвкушения бегут по рукам, волосы встают дыбом, и по долине прокатывается зловещее предчувствие — густое и влажное, как перед надвигающейся бурей. Но ветра нет. Воздух стоит почти неестественно неподвижно.

— Ты это чувствуешь? — спрашивает Беа, и я киваю, выпрямляясь.

Волоски на моих руках встают дыбом.

— Твой дан предупреждает об опасности? — спрашиваю я, всматриваясь в деревья. В Загробный мир. Что-то здесь не так.

Я закрываю глаза, используя свой дан слуха, чтобы уловить хоть малейший шорох, но мир вокруг замер неестественной тишиной. Дятлы перестали выстукивать свой мерный ритм, а красные белки спрятались по дуплам.

— Нет. Но что-то изменилось, — вздрагивает она.

Она обхватывает себя руками за плечи, и я прижимаю ее к себе, целуя в макушку. Необходимость защитить ее от того, что бы ни происходило, становится непреодолимой, грозя свести меня с ума.

— Мне это не нравится, — говорю я. — Думаю, мне пора идти. Ступай в палатку. Я вернусь так быстро, как только смогу, и тогда мы закончим. Завершим заклинание и уйдем прочь от всего этого, как можно дальше. — Я киваю на потемневшую лощину.

Она снова вздрагивает, и я подхватываю лежавший у костра тартан, плотно укутывая ее плечи.

— Будь осторожна, — говорит она, и я кидаю последний долгий прощальный взгляд, помогаю ей подняться и веду к палатке. Ее цепь позвякивает о камни в тишине, с ее упрямых губ не срывается ни единого возражения, и от этого на душе становится тревожно. Даже после всего, через что прошла Беа, она боится.

— Бреннен, — останавливает она меня. Она плотно сжимает губы, словно пытаясь унять их дрожь. — Если что-то пойдет не так, я должна кое-что сказать.

— Нет, — обрываю я ее. — Не произноси мое имя так, будто мы прощаемся навсегда. Я вернусь, — я наклоняюсь, заглядывая ей в глаза, — и когда вернусь, мы покончим с этим. Вместе.

— У меня нехорошее предчувствие, — говорит она, растирая плечи из-за пробиравшегося в воздух холода. Холод нарастает с каждой секундой, и дыхание вырывается изо рта белыми облачками.

— Да, — говорю я, поглаживая ее по щеке, а затем свищу, подзывая Сейбл. Мне не нужно говорить ей, что я чувствую то же самое. Что мир вокруг словно начинает крениться. Неужели это предупреждение от богини, что нам нужно бежать прямо сейчас?

Каждый шаг, который я делаю, удаляясь от Беа, ощущается так, будто по живому режут мышцы и кости. Словно мое тело понимает то, с чем борется мой разум: мне нельзя оставлять ее здесь одну. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. И все же я вскакиваю на спину Сейбл, с бешено бьющимся сердцем мчась в сторону деревни, с каждой секундой поддаваясь все большей тревоге. Даже моя кобыла чувствует неладное: ее уши настороженно прижаты вперед, а голова нервно крутится по сторонам.

Я не позволяю себе думать о том, что может пойти не так. Не тогда, когда от каждой секунды веет дыханием демона за затылком. Каждая клеточка моего существа молит меня повернуть назад, но какой в этом толк? Без последнего компонента для заклинания Беа останется в ловушке.

Я беру себя в руки, отправляя безмолвную молитву богине. Если что-то грядет — смертный ли враг или сама Судьба, — я не смогу ее спасти, пока она не свободна.

Я пролетаю через деревенские ворота, спрыгиваю с Сейбл и бегу прямиком к таверне, заставляя себя сбавить шаг перед самыми дверьми. Находящиеся внутри стражи кивают мне при входе, казалось бы, совершенно не замечая ни холода в воздухе, ни сгущающейся тьмы. Но я отчетливо вижу, как их глаза перебегают друг с другом. Вижу, как распрямляются плечи Филипа и как рука Брэдли инстинктивно тянется к рукояти меча.

Они что-то знают.

Кровь стынет в жилах, но я сохраняем бесстрастное выражение лица, подходя к стойке и приветствуя Анну.

— Эль, пожалуйста, — произношу я, а затем наклоняюсь ближе. — У тебя осталась твоя старая лента для хендфастинга?

Ее глаза расширяются, но она кивает.

— Да.

— Мне нужно, чтобы ты принесла ее. Иди спокойно, но быстро. Не показывай вида, что волнуешься.

Она явно чувствует срочность в моем голосе: ее глаза распахиваются еще шире, губы сжимаются в тонкую линию, но она не задает лишних вопросов, ставит передо мной кружку эля и медленно, бесшумно исчезает на лестнице, ведущей наверх.

Внук Гарольда сидит на табурете неподалеку, и в моей крови вскипает острое чувство долга. Я должен его предупредить. Это риск, но я не могу поступить иначе. Я слишком многим обязан Гарольду.

Я подхожу к нему ближе и наклоняюсь к самому уху.