Беа вздрагивает от звука моего голоса, и уголков моих губ касается улыбка. По крайней мере, я здесь не единственный, на ком кожа натянута струной. Она лежит рядом такая же напряженная, едва дыша.

— Нет. Только последние несколько ночей, — отвечает она. — Раньше я видела лишь проблески. Слышала стоны и видела силуэты, но думала, что мне мерещится. В ту ночь, когда я сказала тебе, что в Загробном мире кто-то есть? Должно быть, это был один из них.

Ее слова отзываются в груди уколом жалости. Неужели она переживала, что снова сходит с ума, оставшись здесь одна, без единой поддержки, которая подтвердила бы, что ей не кажется?

— Как ты пряталась от них? — спрашиваю я.

Ее дыхание сбивается. Она отвечает не сразу, и когда нарушает тишину, голос ее звучит неуверенно:

— Я… я спала здесь. Я знаю, это было вторжение, но мне было так страшно…

— Нет, — останавливаю я ее, пока она не начала извиняться. — Я рад, что ты так поступила.

Она с облегчением выдыхает.

— Думаешь… — начинает она, затем прочищает горло.

Она делает глубокий вдохи поворачивается лицом ко мне, но я не позволяю себе сделать то же самое. Ее взгляд щекочет кожу моего лица, и я знаю: стоит мне только посмотреть на нее, как ее ярко-синие глаза засияют.

— Думаешь, если я найду способ освободить их, мои преступления будут прощены?

Я закрываю глаза. Надежда в ее голосе звучит как удар под дых, и мне хочется отгородиться от нее.

— Не думаю, что есть хоть что-то, что ты можешь сделать, чтобы Каратель позволила тебе уйти.

— Нет. Не прощение от Судеб. От Троицы с тропы. Думаешь, если я успею спасти женщин до того, как их заберут, и освобожу тех, кто не может войти в Загробный мир, быть может, они простят меня?

Да. Это слово рождается мгновенно, и мне хочется высказать его вслух, но я продолжаю молчать. Было бы несправедливо давать ей надежду, когда я не могу пообещать, что Судья рассудит ее милосердно. Моя грудь вздымается и опускается от тяжелых вдохов, за грудиной зреет настоящая бумага, отчего сердце бьется еще сильнее.

— Я не знаю ответа на этот вопрос, — говорю я честно, и чувствую, как опускаются ее плечи. — Ты все еще хочешь умереть? — спрашиваю я.

Она долго молчит, погруженная в раздумья.

— Не сейчас. Не до тех пор, пока мы не освободим эти души. Не до тех пор, пока женщин перестанут убивать. Но как только я сделаю то, что должна, как только искуплю вину настолько, насколько это в моих силах — тогда да. Я живу очень долго, и большую часть времени это было неприятно. Думаю, я бы хотела наконец обрести покой.

Ее слова должны принести облегчение, но этого не происходит. Напротив, грудь сжимается, а пальцы сами собой тянутся к ней.

Она продолжает:

— Мне хочется верить, что Судья дарует мне мир. Что он простит мой надломленный разум и позволить спасенным жизням перевесить те, что я никогда не хотела отнимать.

Мое дыхание становится поверхностным.

— Я тоже на это надеюсь, — шепчу я и понимаю, что это чистая правда.

Я встречаюсь с ней взглядом — не потому, что хочу этого, а потому, что притяжение ее глаз не оставляет выбора. Как я и предполагал, в темноте ярко синеют ее глаза, переполненные таким множеством эмоций, что я едва ли способен их все постичь: сожаление, стыд и робкая надежда.

Она слабо улыбается, а затем снова закрывает глаза. Без этого сияния дышать в тесноте палатки становится невыносимо трудно.

Ее дыхание постепенно выравнивается, и я заставляю себя расслабить напряженные плечи, надеясь, что она наконец засыпает. Я не могу вынести этого лежания рядом, когда она бодрствует. Когда в ее голове роятся мысли, к которым у меня нет доступа.

— Бреннен? — зовет она сонным голосом. Серо-голубые глаза вновь находят мои, и на этот раз я совершенно не могу разобрать, что в них плещется. А может, просто не хочу.

— Мм?

— Знаю, ты считаешь меня чудовищем за то, что я натворила. За те жизни.

Во рту пересыхает. Я не знаю, что ответить. Конечно, во мне клокочет злость. Сам поступок ужасен. Непростителен. Но где-то глубоко внутри часть меня отчетливо понимает: Беа никогда по доброй воле не причинила бы вреда Марсайли или кому-то еще. Я уверен в этом так же железобетонно, как и в метке нерушимого обета на собственной руке. Так злюсь ли я на нее? Или на сам этот проклятый мир, который сломал ее и довел до грани?

— Я просто хотела сказать, что понимаю, — продолжает она. — Это нормально — считать меня монстром. И я знаю, что ты все равно должен меня убить.

И от того, как звучит ее голос — черт побери, — в нем слышится лишь принятие. И прощение.

Моя ладонь сжимается в кулак, и что-то надламывается в груди, но на этот раз не из-за нее. Из-за меня самого.