— Малышам нужно поесть. Матери тоже.

Я заставляю себя выдохнуть.

— Возьми все, что нужно, — говорю я, делая пару шагов вперед, чтобы опустить сумку с припасами на землю. — Здесь есть еще.

Ее взгляд теплеет.

— Спасибо, — произносит она, а я наконец отвожу глаза. По воде плещет вода — она направляется ко мне.

Я сглатываю.

— Я… я пойду поохочусь на ужин. Дам тебе побыть одной, — бросаю я, ныряя в палатку за луком и стрелами.

Она ничего не отвечает, и груз стыда на моих плечах становится только тяжелее. Он и так меня ненавидит.

Выходя наружу, я замираю, но не оборачиваюсь. Уставившись на деревья, я прочищаю горло, и шуршание ее рук в моих вещах прекращается. Я чувствую тяжесть ее взгляда на своей спине — она ждет.

— Я не ненавижу тебя, Беа, — произношу я грубым голосом. — Должен бы. Но не ненавижу.

55 БЕА

Снег продолжает падать, укрывая пурпурный вереск толстым белым покрывалом. Обычно это мое самое нелюбимое время года. Месяцы, когда я замерзаю до мозга костей, зубы стучат, а конечности трясутся. Но с моим даном тепла я обнаруживаю, что мне это даже нравится. Снег красив и приносит в лощину умиротворение, которого я никогда раньше не позволяла себе заметить.

Я подбрасываю полено, затем откидываюсь назад, протягивая ладонь, чтобы поймать снег. Мерцающие хлопья мгновенно тают на коже, оставляя крошечные капельки воды, напоминающие росу.

Бреннен всё еще не вернулся с охоты, и моя кожа покалывает от воспоминаний о том, как он наблюдал за мной. Я заметила его задолго до того, как повернулась в его сторону. И все же ничего не сказала, желая узнать, почему он стоял там и пялился. Надеясь, что, может быть, не только я одна ощущаю это притяжение между нами. В те долгие, напряженные мгновения это было волнительно.

Но когда я вынырнула из воды, на его лице не было и следа похоти. Там было отвращение.

Это причинило почти физическую боль, выжигая пустоту на месте тех крох надежды, что между нами зарождается дружба. Быть может, нечто большее. Именно поэтому я сказала маме-лисице, что Бреннен меня ненавидел — хотя больше я уже не верила, что это действительно так. По крайней мере, не в том смысле, что раньше. Я сказала это, потому что знала: его это заденет. Хотелось, чтобы он почувствовал острый укус разочарования, точно так же, как я, когда увидела его лицо.

Неужели я настолько отчаянно жаждала его тепла и расположения, что выдумала то, чего на самом деле не было?

Это жжет сильнее, чем я предполагала, но я пытаюсь заглушить боль. Стыд за то, что я вообще вообразила, будто начинаю что-то для него значить, и напоминание себе о том, что я всего лишь задание. Узница.

Я бросаю взгляд на другой берег реки, где лисята с набитыми животами свернулись клубочком внутри бревна. Если не считать всего остального, присутствие Бреннен хотя бы позволило мне их накормить. Может быть, они останутся. Может быть, в отличие от моего дракона, однажды они подойдут достаточно близко, чтобы я могла к ним прикоснуться. Обрести хоть какое-то подобие связи.

Я тереблю край платья, пытаясь выгнать из головы образ обескураженного лица Бреннен.

Позади раздается глухой стук, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У ног Бреннен на земле лежит уже выпотрошенный, очищенный кабан, нанизанный на толстую палку. Не говоря ни слова, он вбивает в землю две Y-образные ветки по обе стороны от костра. Он подбирает тушу, тяжело пыхтя и с трудом совмещая палку с пазами. Он не смотрит на меня, его движения быстры и сосредоточены. Волосы растрепаны, лицо напряжено, и я пытаюсь разглядеть за этой маской хоть какие-то эмоции.

Когда он уходил, его голос казался таким грустным. Таким растерянным. Но сейчас он выглядит так, будто движим чем-то первобытным. Словно что-то царапается в глубине его души, пытаясь вырваться из-под жесткого контроля.

— Зачем это? — спрашиваю я, и от одной мысли о жареной свинине во рту начинает выделяться слюна. — Ты поймал его для лис?

— Нет, — бурчит он, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. — Я поймал его для тебя.

Он берет флягу, его кадык судорожно дергается, когда он делает глубокий глоток.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Для меня?

Он провел здесь несколько месяцев и ни разу не делился со мной добычей. Так почему же сейчас?

Челюсть Бреннена сжата, мускул на щеке дергается. Он выглядит сердитым, но я понятия не имею, чем могла это вызвать — и почему это вдруг заставило его захотеть меня накормить. Он поворачивает тушу на вертеле.

— Я знал, что ты голодала, но и подумать не мог, что ты голодаешь сейчас. Ты не сказала мне. Я думал, тебе хватает рыбы и ягод. Ты ведь однажды отказалась от еды и никогда не просила моих пайков. Почти даже не смотрела на них. Я решил, что тебе, может, и вовсе не нужно есть.

Часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Сказать, что, конечно, я голодна. Всегда. Но жар в его глазах останавливает меня.