— Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога — Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.

— Тогда судите сами, — сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. — Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.

Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.

Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.

— Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.

Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.

— Кто еще знает?

— Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.

— Пусть так и останется.

Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.

— Двух одинаковых не нашли?

— Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.

— Долго сохраняются?

— Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.

Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.

— И давно вы этим занимаетесь?

— Около двух часов.

Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.

— Двух часов?

— Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.

Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.

— Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?

— Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.

Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.

— Продолжайте.

— Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...

— Тогда имя появляется, — Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.

— Именно.

— Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.

Он чуть склонил голову.

— И вы отдаете это мне...

— Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.

— Цена?

— Никакой. Считайте памятным подарком.

На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.

— Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.

Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.

— Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд — мой муж, граф Хавершем.

Форд поклонился.

— Милорд.