Мастер располагает свои зажимы вокруг головки моего члена, и я знаю, что будет больно. Я пытаюсь приготовиться. Мой отец думал, что боль сделает меня сильнее. Он был не совсем не прав, — он просто никогда не представлял, что я научусь носить ее так хорошо.

Эта игла выглядит такой толстой. Господи. Неужели она должна быть такой толстой?

Я ничего не говорю, просто стискиваю зубы, когда самая мучительная боль, которую можно вообразить, пронзает мою плоть.

— Puttana20! — громко ругаюсь я, сосредоточив все внимание на том, чтобы оставаться неподвижным, несмотря на ослепительную боль.

Это больнее всего, что когда-либо болело в моей жизни.

В маленьком затененном салоне размером не больше ночного магазина Даника крепко держит меня за руку, но я беспокоюсь, что могу раздавить ее, сжимая изо всех сил, пытаясь выдержать невыносимую боль.

— Почти готово, — говорит мне мастер на безупречном английском, пока я пыхчу и рычу сквозь зубы, пытаясь сохранить сознание сквозь ослепительную боль.

Слишком поздно поворачивать назад, игла уже торчит сквозь мой член, как какое-то древнее орудие пытки.

— Ты будешь выглядеть так красиво, любовь моя. Почти готово. Такой храбрый, — воркует Даника, убирая мои вспотевшие волосы с лица. Кондиционер работает на полную мощность, но мало помогает избавиться от жары в маленькой комнате. Даже в самой роскошной студии пирсинга жара следует за нами, липнет к телу, как еще один слой.

— Господи, — тяжело дышу я, пытаясь успокоить дыхание, когда ослепительная боль расходится от моего члена по телу.

Это казалось отличной идеей раньше, когда мы с Даникой лежали в постели после оргазма, обсуждая, как хотим провести остаток наших дней на острове.

Она хотела наконец сделать татуировку, чтобы украсить шрам на спине, — отличная идея. Небрежно я упомянул о своей давней завороженности пирсингом члена, о том, как мне всегда было интересно, каково это.

Я не ожидал лежать здесь, на маленьком черном столике незнакомца, которого мы видели всего один раз раньше, на консультации вчера, с моим членом наружу и иглой сквозь него. Он даже еще не вставил штангу. Ебать!

— Глубокий вдох. Выдохни по моей команде, — говорит мне маленький человечек в толстых очках, готовясь закончить работу. Я не могу смотреть; я в секундах от обморока. Этой маленькой капли крови на головке моего члена достаточно, чтобы сгустить желчь в горле, готовую вырваться наружу.

Я кричу громче, чем когда-либо хотел кричать на публике, когда он проталкивает блестящий металлический стержень сквозь мою головку, пронзая мой член горизонтально. У этого пирсинга есть какое-то модное название, которое Даника написала на листочке, чтобы попытаться запомнить его, — Ампаланг. Но все, что я знаю, — это то, что больно, как сука!

— Так красиво, — Даника подносит телефон ближе, чтобы сделать крупный план для записи, на которой она настаивает. Мы посмотрим это вместе позже, но сейчас я не могу смотреть ни на что. Мой член горит, и не в хорошем смысле. Это была ужасная идея!

— Все готово, — говорит нам маленький человечек, едва касаясь украшения, но каждое движение посылает ослепительную боль через все мое тело. Невозможно представить, что когда-нибудь снова будет нормально. — Обязательно хорошо за ним ухаживайте. Вся информация здесь. — Он протягивает Данике брошюру, затем снова поправляет очки на носу, серьезно глядя на нее. — Никаких игр как минимум два месяца. — Он качает правым указательным пальцем, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Dio mio, что я наделал? Два месяца без оргазма? Я с трудом выдерживаю два дня.

В боли есть также что-то вызывающее привыкание, прилив дофамина, затапливающий мой мозг, когда тело пытается успокоить пульсирующую боль в члене.

Даника улыбается. — Не волнуйтесь, я прослежу, чтобы он хорошо зажил. А когда он заживет... — Она облизывает губы при одной мысли.

Прошлой ночью мы засиделись допоздна, читая на Reddit отзывы о том, каково это на ощупь, — и для носителя, и для их партнера. Это звучало возбуждающе.

Но это не только о доставлении удовольствия или даже о боли в этот момент, этом самоистязании, которое чувствуется так же плохо, как и хорошо... нет, это было гораздо больше. Это было красиво табуировано, но никто не собирался указывать мне, что делать с моим телом, никто, кроме Даники, и она хотела, чтобы мое тело испытало все ощущения, которых оно жаждало.

Мой отец сошел бы с ума, если бы узнал, что я сделал пирсинг, независимо от того, где именно. Татуировки были в порядке в его глазах, они показывают, что ты сильный, но пирсинг был для девушек. У него всегда были устаревшие представления о гендерных ролях, обо всем на самом деле; такой консервативный.

Это мой бунт, мое неповиновение всему традиционному, последняя отметка владения для моей Королевы, боль, которую я заслуживаю за все плохие вещи, которые я сделал, мое отпущение грехов. Все вышеперечисленное.