— Воскресная месса. — Голос Данте звучит молодым внезапно. Маленьким. — Луке было семь. Мне было десять. Она всегда... — Он делает дрожащий вдох. — Всегда держала нас за руки. Даже когда я говорил, что уже слишком взрослый.

Бутылка виски дрожит в его пальцах. Я сдерживаю желание взять ее, обнять его.

— В один момент она была там, улыбалась нам. В следующий... — Его смех не содержит юмора. — Пуля предназначалась ему. Но этот придурок использовал собственную жену как живой щит... Гребаный трус.

Данте замолкает, теряясь в воспоминании. Я смотрю на его лицо, вижу момент, проигрывающийся за его глазами.

Двадцать пять лет любви к этому человеку, и я никогда не знал, что он носил в себе этот конкретный ужас. Никогда не знал, что он был там в тот день.

Мое сердце разрывается, когда боль перекраивает его черты — мой гордый, свирепый Дон снова становится тем десятилетним мальчиком. Мне хочется притянуть его ближе, укрыть от воспоминаний, которые нельзя отменить. Но я знаю, что некоторым ранам нужно пространство, чтобы истекать кровью.

Данте говорит медленно, глаза прикованы к кольцу, будто меня нет.

— Она не издала ни звука. Просто... — Голос Данте дрожит. — Маленький вздох. Будто пыталась попрощаться. Затем ничего. И больше никогда ничего.

Его плечи начинают дрожать рядом со мной, и я наконец тянусь к нему, прижимаясь грудью к его спине, пытаясь приземлить его в настоящем, в тепле моего тела. Чем угодно, кроме этого воспоминания.

Часть меня сожалеет о том, что спросил, что случилось. Сожалеет, что причинил ему эту боль. Но нельзя заткнуть бутылку обратно. Все выливается, так или иначе.

— Ее глаза все еще были открыты. — Слова Данте выходят задушенными. — Такие зеленые. Как лес после дождя. Но они не были... она не была... — его голос разбивается. — Ее не стало. Просто... не стало.

Первый всхлип вырывается, будто его вырывают из груди. Я сжимаю его так крепко, как могу, чувствуя, как десятилетия горя содрогаются через его тело. Свирепый Дон, гордый воин, снова становится тем беспомощным ребенком.

— Они оставили нас там. — Каждое слово — битва, но Данте заставляет себя пройти через это. — В какой-то машине. Всю ночь. Они просто оставили нас там. Лука не переставал плакать. Я пытался быть храбрым, пытался... — Его дыхание сбивается. — Эмилио нашел нас на следующее утро. Но он? Наш отец? Он так и не пришел за нами. Слишком занят планированием мести. Делал все о себе. Всегда о гребаном себе.

Его пальцы находят золотое кольцо, дрожа, прослеживая его потертую поверхность. — Иногда я думаю... если бы я был больше, сильнее... если бы увидел машину...

— Ты был ребенком, amore. — Мой голос срывается.

— Ребенком, который вырос и стал таким же, как он. — Горечь сочится из его голоса.

— Нет. — Я поворачиваю его к себе, нуждаясь, чтобы он увидел правду в моих глазах. — Ничего подобного. Твой отец был животным.

— Как бы я хотел, чтобы он умер в тот день. — Слова наконец вырываются на свободу, десятилетия молчания разбиваются, как стекло. — Почему он не мог просто, блядь, умереть вместо нее? — Его голос слегка повышается, и позади нас Даника шевелится, но не просыпается.

— О, любовь моя. — Я держу его крепче, пока свежие слезы падают.

— Я никогда не говорил этого вслух. — Его голос едва слышен. — Всегда чувствовал себя таким виноватым, но... Боже, как я хотел, чтобы это был он.

— Кто может тебя винить? Этот человек был ублюдком. Неспособным растить детей. — Я думаю о наследии Дона Фера-старшего, о том, как мой отец плевался при одном упоминании его имени, о том, как старая гвардия до сих пор шепчется о его жестокости.

— Можешь повторить. — Данте опускает голову. — Ему оставалось жить всего несколько лет. Но он позаботился о том, чтобы оставить нам достаточно травм на несколько жизней.

Я молчу, давая ему пространство продолжать. Просто держу его, нежно поглаживая его волосы.

— Первую неделю после похорон он запер нас в наших комнатах. Сказал, что не выносит на нас смотреть — мы слишком напоминаем ему о ней. Лука был просто маленьким мальчиком, плачущим по матери, а этот ублюдок... — Руки Данте сжимаются в кулаки. — Сказал, что плакать — удел женщин. Сказал, что наша мать сделала нас мягкими.

Он смотрит в окно в ночь. — Когда он наконец выпустил нас, все изменилось. Больше никакой школы. Никаких друзей. Только тренировки. Бой. Оружие. Бизнес. Если мы проваливались... — Он замолкает, сглатывает. — В подвале был столб. Для дисциплины.

Мой желудок переворачивается, вспоминая шрамы, которые я прослеживал на его спине раньше. Я всегда предполагал, что они от враждующих семей, от выигранных и проигранных битв. О, Данте.