— Лука был таким маленьким. Слишком маленьким для тренировок, но ему было все равно. Сказал, что боль закаляет характер. Сказал, что смерть нашей матери — знак: нам нужно быть жестче, сильнее. Без пощады. — Горький смех вырывается из него. — Знаешь, что он делал в годовщину ее смерти? Заставлял нас тренироваться в стрельбе. Сказал, что мы должны усвоить: пулям нет дела до сантиментов.

Я держу его крепче, чувствуя дрожь, проходящую через его тело.

— Худшая часть? — Его голос падает до шепота. — Ночью он пил и плакал над ее фотографиями. Звал ее по имени. Но утром... утром он избивал нас за то, что мы оставили водяные кольца на рамках ее фотографий. Будто у нас не было права тоже скучать по ней.

Я не хочу спрашивать больше, когда каждое воспоминание, как шрапнель, пробивается на поверхность. Но некоторым ранам нужно вскрыться, чтобы правильно зажить. Некоторым бременем нужно делиться, чтобы стать легче. — А после его смерти?

— Ты знаешь, как это было. — Данте смеется, но звучит резко. — Девятнадцать лет, пытаясь управлять империей, которую я никогда не хотел. Другие Доны кружили, как гиены, ожидая, когда мальчик-король потерпит неудачу. — Его пальцы прослеживают тяжелое кольцо, которое когда-то было отцовским. — И я терпел неудачу. Все, к чему я прикасался, превращалось в кровь. Каждое мое решение было неверным. Я не мог защитить даже Луку, по-настоящему. Просто стал другим монстром.

— Не надо. — Я ловлю его лицо между своими руками, заставляя встретиться со мной взглядом. В лунном свете я почти вижу того девятнадцатилетнего парня, тонущего в ожиданиях, слишком тяжелых для него. — Ты был подростком. Подростком, пытающимся удержать королевство, построенное на костях и пулях. Никто не должен нести такую тяжесть в таком возрасте.

— У меня не было выбора. — Его голос срывается. — Другие семьи разорвали бы нас на части. Убили бы Луку просто чтобы доказать свою правоту. Поэтому я стал тем, кого они боялись, — хуже, чем мой отец когда-либо был.

Признание повисает в воздухе между нами, тяжелое от десятилетий вины. Я помню те годы, истории, которые доходили до Вегаса о молодом Доне Фера. Как он окрасил улицы в красный. Как он наказывал всех, кто ставил под сомнение его авторитет. Я никогда не связывал те истории с этим мужчиной в моих объятиях, этой красивой, сломленной душой, которую я любил с того момента, как мы встретились мальчишками.

Это несправедливо. Он не выбирал эту жизнь.

Контраст между нашими путями ударяет меня, как неожиданная кирпичная стена на шоссе. Пока Данте тонул в крови и обязательствах, я был свободен — танцевал в клубах, влюблялся, создавал искусство. Моей самой большой проблемой было, на какую вечеринку пойти. Я был запасным, вторым; они никогда не пытались выковать из меня оружие.

Даже сейчас Вегас живет по другим правилам. Я вступил во власть подготовленным, с поддержкой. Данте? Его бросили в огонь до того, как его голос устоялся, до того, как он узнал, кто он, за пределами сына своего отца.

— Ты сделал то, что должен был, amore mio, — шепчу я в его висок и чувствую, как он рассыпается.

Я держу его крепче и позволяю плакать за мальчика, которым он был, за мать, которую он потерял, за детство, украденное пулей, предназначенной для другого.

Держу его так, как не мог, когда мы были моложе, когда семейные обязательства и вражда держали нас порознь. Держу его, пока луна движется по небу, а наша кожа стынет от росы. Пока прошлое не усаживается обратно на свое обычное место между его лопатками.

Наконец, дыхание сломленного Рыцаря выравнивается. Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретить мой взгляд, и я вижу и мальчика, которым он был, и мужчину, которым он стал. Дон Данте Фера, которого боятся и уважают во всем преступном мире. Моя первая любовь. Муж Даники. Человек, все еще несущий тяжесть десятилетнего мальчика, который не смог спасти свою мать.

Когда он наконец снова говорит, его голос устойчивее, призрак улыбки на губах. — Она бы тоже тебя полюбила, знаешь. Приняла бы нас...

Нет слов для таких моментов. Вместо этого я целую его плечо и чувствую, как он откидывается назад, доверяя мне свой вес. Свою правду.

Мы остаемся там, окутанные лунным светом и памятью, пока небо не начинает светлеть первым румянцем рассвета.

Позади нас наша сонная Королева шевелится во сне, бормоча что-то тихое и довольное.

Завтра мы снова станем тем, кем мир хочет нас видеть, — Донами, любовниками, лидерами. Но сейчас, в этот застывший момент между ночью и днем, мы просто два мальчика, слишком быстро повзрослевших, держащих друг друга против тьмы.

И, возможно, этого достаточно.

Возможно, это все.

Глава тридцать восьмая

Утренний свет

(Даника)

Утреннее солнце раскрашивает нашу виллу в солнечный свет, струясь сквозь открытые стены, отбрасывая пятнистые узоры на полированные полы. Снаружи океан сверкает, как разбросанные бриллианты, — открыточная красота, почти слишком прекрасная, чтобы быть реальной.