Я поднимаю холст, который теперь просто коричневое пятно, как линия между любовью и предательством, между семьей и врагом. Я стою застыв, глядя на разрушение, не уверенный, что болит больше — видеть Луку снова или осознавать, что часть меня рада, что он пришел.

— Ты в порядке, детка? — Голос Даники мягок у двери.

— Нормально, — рычу я, но мы оба знаем, что это ложь.

Она двигается, чтобы обнять меня, но я отступаю, стряхивая ее.

Голос Даники нежный, добрый... осторожный. — Он твой брат, дорогой. Он хочет загладить вину.

— Не тебе было вмешиваться. — Мой голос выходит жестче, чем я хотел, с оттенком той тьмы, которую я пытаюсь оставить позади.

— Это беспокоило тебя. Я знаю, Лука был мудаком, но я верю ему, когда он говорит, что изменился.

— Что? Как твои братья изменились? — Слова вылетают, как пули, и я мгновенно жалею о них, когда вижу, как она вздрагивает. Но гнев делает меня безрассудным, жестоким.

Даника замирает, боль заливает эти дикие глаза, которые я люблю. — Не впутывай их в это. Это другое.

— Чем? Они чуть не убили тебя, как Лука поступил со мной. За исключением того, что ты была беспомощным ребенком.

— Данте...

— Но все в порядке; они получили то, что заслужили. — Удовольствие в моем голосе выдает меня. Гребаный идиот, Данте.

Даника застывает идеально, как она делает перед тем, как применить свой голос Домины. — Что ты имеешь в виду?

Я молчу, наблюдая, как ее маска Управляющего директора встает на место. Трансформация тонкая, но полная — позвоночник выпрямляется, плечи расправляются, подбородок слегка приподнимается.

— Данте... что ты сделал? — Она входит в мое пространство с той тихой властью, которая до сих пор ослабляет мои колени, даже сейчас.

Ее руки ловят мое лицо, заставляя встретить ее взгляд.

Те огненные глаза ищут мои, ищут то зло, которое, как она знает, все еще живет там.

— Ничего. Просто преподал им небольшой урок. — Но мы оба слышим старого Дона в моем голосе, того, кто решал проблемы кровью и болью.

Моя жена делает шаг назад, руки скрещены на груди — защитно, оборонительно. — Ты обещал не причинять им вреда.

— Я и не причинил, — по крайней мере, физически. Но они заслужили, чтобы их приземлили. — Правда на вкус как победа и стыд, смешанные вместе.

— Око за око оставляет весь мир слепым. — Голос Даники слегка дрожит — единственное указание на то, что мы говорим о ее плоти и крови, а не о какой-то деловой сделке.

— Эти ублюдки могут быть рады, что я разрушил только их карьеры. — Что-то темное разворачивается в моей груди, та старая удовлетворенность местью. — Ты не поверишь, какое дерьмо я нашел.

Ее руки сжимаются по бокам, костяшки белеют на темно-синем шелке. Мышца на ее челюсти дергается — сдерживая слова, сдерживая слезы, возможно. — Я не хочу знать.

— Скажем так, они не стали волшебным образом лучше.

Даника отворачивается, глядя в окно. Я смотрю на ее отражение, как она сглатывает, берет себя в руки. Когда она снова поворачивается ко мне, она полностью Donna Фера. — Мне не нужно, чтобы ты сражался в моих битвах, Данте. Я уже большая девочка.

— Взаимно. Кроме части про большую девочку.

Наконец, улыбка пробивается сквозь ее грозовые тучи. — Ты глупый мужчина. — Она вздыхает, и часть напряжения уходит. — Мне нужно вернуться в офис, но этот разговор не окончен.

— Да, Мэм. — То, что мы квиты, ещё не значит, что мы всё исправили, но это уже хоть что-то.

— Не смей мне Мэмкать, я так сильно шлепну твой член, что тебе понадобится месяц на восстановление, — угрожает она, и упомянутый член мгновенно подпрыгивает в моих штанах.

Я позволяю ей притянуть меня вниз, позволяю ее поцелую привязать меня обратно к тому, кем я пытаюсь стать. Ее объятия ощущаются как прощение, которого я не уверен, что заслуживаю.

— Я так сильно люблю тебя, мадам Фера, — шепчу я в ее волосы, пахнущие мылом, безопасностью и домом.

— Все больше с каждым днем. — Ее губы касаются моего носа, прежде чем она оставляет меня с моим испорченным искусством, бурлящими мыслями и полуэрекцией. — Увидимся вечером. Будь хорошим.

Мой член болит от потребности. Но по крайней мере, теперь не больно получать эрекцию. Эта неизбежная боль. Я ненавидел ее, но и любил. Любил, как я был осознан в любой момент. Но в основном мне нравилось, как Даника облизывала и дразнила его, заботилась о нем.

Бесконечный эджинг способен свести с ума кого угодно, но одна мысль о том, что однажды я наконец смогу царапать ее внутренности пирсингом, доставляя ей максимальное удовольствие, если верить интернету, — этого достаточно, чтобы продолжать. Я просто хочу, чтобы она не была так настойчива в соблюдении трехмесячного правила «никаких игр» мастера пирсинга.

Еще один месяц...

Я выбрасываю картину, сломанная лошадь не подлежит спасению.

Устанавливая свежий холст, я делаю музыку громче, чтобы она заглушила голоса в моей голове — ярость отца, боль Луки, мою собственную тьму, все еще таящуюся под этой мирной поверхностью, которую я построил.