Интересно. Так вот что нашел Данте. Должна признать, я впечатлена. У моего мужа всегда был талант находить самые темные секреты людей. Я знаю, что должна злиться, что я сказала ему оставить их в покое, но на самом деле я просто люблю его ещё больше. К черту их. К черту их всех.

— И вы думаете, я имею к этому отношение? — Я сохраняю голос ровным, профессиональным. Голосом, который командует залами заседаний.

— Мы знаем, что это так! Тот... тот преступник, за которого ты вышла замуж...

— Его зовут Данте Фера, — поправляю я, наслаждаясь тем, как ее лицо бледнеет при его имени. — Мой муж.

— Филипа проверяет налоговая, — продолжает моя мать, лицо краснеет. — Жена Марко ушла от него! Забрала детей! Сказала, что не может быть замужем за человеком, который находится под следствием за хищения и должностные махинации!

Я складываю пальцы домиком, наблюдая, как она разваливается. — Похоже, они наконец сталкиваются с последствиями своих действий.

— Это твоих рук дело! Твоя месть!

— Месть? — Я поднимаю бровь, наклоняясь вперед. — Это ты называешь правосудием?

Мой отец наконец говорит, его голос такой же пресный, как недосоленная еда. — Даника, какая бы обида у тебя ни была...

— Думаешь, у меня есть обида? — Слова вырываются, как пар из скороварки. — Ты только что сказал «думаешь», папа?

Он моргает, пораженный моим тоном. В их мире я никогда не перечила. Никогда не повышала голос. Никогда не существовала, кроме как неудобство.

— Вы стояли и смотрели, как ваши сыновья мучают вашу собственную плоть и кровь. — Мой голос теперь смертельно спокоен. — Вы смотрели, как они заперли меня в горящем сарае и притворялись, что это моя собственная вина. Как они прятали мои обезболивающие. Как они ломали меня, кусок за куском, и что вы сделали? Ничего.

— Опять это. Это был несчастный случай, — отмахивается моя мать. — Мальчики есть мальчики. Ты всегда была такой драматичной.

— Несчастный случай? — Я встаю так резко, что мое кресло откатывается назад и ударяется об окно. — Кингсли погиб в том пожаре! У меня до сих пор шрамы! А ты... — Я поворачиваюсь к отцу, который, кажется, пытается слиться с обоями. — Ты должен был защищать меня. Ты был моим отцом! Но ты был слишком труслив, чтобы противостоять своей жене или своим драгоценным сыновьям.

Все подобие самообладания исчезает. Так много гнева. Так много боли. Годы сдерживания. Но больше нет. Я закончила.

Лицо моей матери искажается от ярости. — Как ты смеешь так с нами разговаривать? После всего, что мы для тебя сделали...

— Что именно вы для меня сделали? — Я смеюсь, но это горький звук. — Кормили? Одевали? Минимум, требуемый законом? Или это была та часть, где вы винили меня в моем собственном насилии? Где вы заставляли меня чувствовать себя никчемной? Где вы учили меня, что я заслуживаю боли?

— Мы дали тебе все! — выплевывает она.

— Вы ни дали мне ничего! — Моя ладонь ударяет по столу. — Вы заставили меня поверить, что я недостойна любви! Что я бракованная! Что я заслуживаю боли!

Мой отец делает полшага вперед. — Теперь, Даника...

— Нет! — Я указываю на него, и он действительно вздрагивает. — Ты не можешь говорить мне «теперь, Даника»! Не теперь! Ты потерял это право, когда решил защищать своих сыновей-преступников вместо своей невиновной дочери. Когда позволил им превратить меня в грушу для битья, потому что это было проще, чем быть родителем.

— Это нелепо, — фыркает моя мать. — Мы здесь не для того, чтобы пересматривать детские ссоры. Мы здесь потому, что ты разрушила жизни своих братьев!

— Детские ссоры? — Слова выходят такими тихими, такими опасными, что оба моих родителя инстинктивно отступают на шаг. — Ты называешь детской ссорой то, как твои сыновья связали свою сестру и оставили ее сгорать заживо?

Мой отец отводит взгляд, и на этот раз я вижу что-то, что может быть стыдом, на его лице.

— Мой муж не трогал ваших драгоценных сыновей. — Я снова сажусь в кресло, внезапно истощенная, но отказываясь показывать слабость. — Ему и не нужно было. Их собственная коррупция, их собственная жестокость — вот что их разрушило. Все, что он сделал, — это пролил свет на то, кто они на самом деле.

— Ты разрушила нашу семью, — обвиняет моя мать, слезы собираются в ее глазах. Крокодиловы слезы, те, которыми она всегда манипулировала.

— Нет, мама. Вы сделали это давно. — Я разглаживаю юбку, находя спокойствие в знакомом жесте. — Вы разрушили нас, когда решили, что двое ваших детей имеют значение, а один — нет. Когда вы научили Марко и Филипа, что они могут делать все, — причинять боль кому угодно, — и не сталкиваться с последствиями.

— Мы никогда...

— Вы делали. Каждый раз, когда вы смотрели в другую сторону. Каждый раз, когда вы находили оправдания. Каждый раз, когда вы выбирали их вместо меня.

Лицо моей матери становится жестким. — Они были хорошими мальчиками, пока ты не настроила их против нас! Пока ты не вышла замуж за этого монстра и не решила разрушить все, что мы построили!