Данте не колеблется, просто обхватывает руками мои ноги и раздвигает мои ягодицы лицом, вонзая язык в глубины моей задней дырочки.

Я громко стону, отпугивая людей, а не привлекая — надеюсь.

— Продолжай в том же духе, о боже, — мурлычу я, извиваясь под языком Данте, когда он проводит им по моей заднице, пожирая меня, как голодный мальчик, отчаянно жаждущий своего десерта.

Я могла бы привыкнуть к такому возвращению домой после долгого рабочего дня. Возможно, затем приятная ванна, массаж ног... мои мысли обрываются, когда мои нервные окончания затапливаются ощущениями, рот Данте возбуждает больше нервных окончаний, чем я помнила там.

Задыхаясь, я вцепляюсь в стойку, пока он вылизывает мою задницу, делая это чертовски хорошо. Высший балл за снятие стресса.

— Данте... — стону я, когда он веером раскладывает пальцы на моем клиторе, находя еще больше кнопок, чтобы нажимать.

Мысль о возможном разоблачении подпитывает мой взрывной оргазм, который следует через несколько минут.

Я кончаю на лицо мужа почти без предупреждения, все мое тело дергается и извивается от удовольствия, исходящего от моей кожи через внутренности. О боже!

Никто не входит, к счастью. Как бы ни была горяча эта идея, я не хочу травмировать персонал. Они обычно довольно хорошо держат дистанцию, если мы с Данте в комнате, если только мы их явно не позовем.

Тем не менее, кажущаяся открытость волнует! Особенно бедного Данте, который хочет только одного — кончить на мои грязные чулки... Бедный мальчик, не сегодня.

А они говорили, что брак будет скучным.

Задыхаясь, вцепившись в стойку, пока последние судороги оргазма вспыхивают в моем теле. Мне нужно больше. — Перенесем это в спальню, детка.

То, что Данте не может веселиться, не значит, что я не могу.

Булочки с корицей подождут.

У La Donna Фера есть кое-какие личные дела.

Глава сорок вторая

Братская любовь

(Данте)

Взмахи кисти текут, как медитация, каждый из них приближает коричневую лошадь на моем холсте к жизни. Классическая музыка разливается вокруг меня — новое дополнение к моей студии, еще один шаг от того человека, которым я был. Кто бы мог подумать, что Дон Фера найдет покой в Бетховене и акварели?

Я так поглощен деталями лошадиной гривы, что не слышу звонка в дверь. Не слышу ничего, кроме струнных, фортепиано и тихого голоса в моей голове, направляющего каждый мазок. Я работаю над этой картиной три дня, находя исцеление в терпении, которое она требует.

Мягкий стук прерывает мою концентрацию. — Войдите! — зову я, жестом приглушая музыку.

Даника появляется в дверях, властная и красивая в своем темно-синем костюме. Моя Королева, ставшая Управляющим директором, — эта трансформация до сих пор захватывает дух.

— Я думал, ты ушла на работу? — Я двигаюсь, чтобы поцеловать ее, стараясь держать испачканные краской руки подальше от ее одежды.

— Я выскочила на секунду. — Что-то в ее голосе заставляет мой позвоночник напрячься. Ее пальцы переплетены — признак, который она никогда не показывает, если не нервничает по-настоящему. — У меня для тебя сюрприз, но ты должен обещать не злиться.

Холодный груз оседает в моем желудке. Мы оба знаем, что я ненавижу сюрпризы. — Что ты сделала, Даника?

— Он продолжал писать мне, и мне было плохо, я... — слова вылетают. — Просто выслушай его. Он кажется лучше теперь. Четыре года — долгий срок. Люди могут меняться, знаешь...

На мгновение я не понимаю. Затем осознание обрушивается, как пуля в грудь. Кисть дрожит в моей руке. — Даника... я говорил тебе, не вмешивайся... — Мой голос повышается, несмотря на попытки контролировать себя, годы сдерживаемой ярости угрожают вырваться наружу.

— Не злись на свою жену.

Этот голос. Моя кровь превращается в лед.

Лука входит в мою студию, в это мирное пространство, которое я вырезал для себя. Мой брат. Мой предатель. Последний человек, которого я когда-либо хотел увидеть снова.

— Что ты здесь делаешь? — Слова выходят, как битое стекло. Дзен живописи испаряется, сменяясь приливной волной эмоций, которые я хоронил четыре года.

Мои кулаки сжимаются, мышечная память насилия поднимается.

— Пожалуйста, не причиняй ему вреда, дорогой. — Поцелуй Даники мягко касается моей напряженной челюсти.

Я не отвечаю, не могу ответить.

Она касается плеча Луки, уходя, — этот небрежный жест кажется еще одним предательством. — Удачи, — говорит она ему, и затем мы остаемся наедине с годами невысказанной боли между нами.

Я поворачиваюсь к мольберту, не в силах смотреть на него. Кисть ломается в моей хватке, коричневая краска разбрызгивается, как старая кровь, портя лошадь (и ковер).

— Посмотри на меня, fra22. — Он остается у двери, достаточно умен, чтобы держать дистанцию. Мы оба знаем, на что способны эти руки.

Я смотрю на свою испорченную картину, на лошадь, чье мирное выражение теперь, кажется, насмехается надо мной. — Уходи, Лука. Мне нечего тебе сказать.

— Данте. Ты моя единственная семья. Пожалуйста.