— Ты мертв для меня. — Мой голос звучит чуждо, резко. — Тебе следовало быть мертвым, точка, но за это ты можешь благодарить Данику.

— Я знаю, — тихо отвечает Лука. — Я благодарен.

— Не говори, что сожалеешь, — обрываю я его, прежде чем он успевает попытаться.

— Данте...

— Я мог умереть, Лука. Какого черта? — Я круто поворачиваюсь к нему, и вид ударяет сильнее, чем я ожидал. Он постарел, его волосы длиннее, что-то другое в его глазах. Но он все еще Лука. Все еще мой младший брат. Все еще тот, кто привязал меня к металлическому стулу, ожидая смерти, из-за его гребаных игровых долгов.

Ярость, которую я держал взаперти, поднимается, как прилив, грозя утопить весь покой, который я нашел. Весь прогресс, которого я достиг. Годы исцеления, готовые рассыпаться в одно мгновение.

Плечи Луки опадают внутрь, делая его меньше. Моложе. — Ни за что на свете я не мог предсказать, что все так обернется. — Его глаза находят мои, выдерживая взгляд. — Я был идиотом. Это краткая версия.

— Ты предал меня. — Слова на вкус как мусор. Мои руки чешутся от чего-то более существенного, чем кисти, хотя эти пальцы убивали и меньшим.

— Я увяз в попытках заполнить незаполняемую пустоту. — Что-то другое в его голосе теперь. Устойчивее. — Реабилитация пошла мне на пользу, — добавляет он.

— Прекрасно. А теперь уходи. — Я снова поворачиваюсь к испорченному холсту, притворяясь, что сосредоточен на испорченной лошади, пока каждый нерв в моем теле остается настроенным на присутствие брата.

— Я хочу все исправить, Данте.

— Ты не можешь. — Слова ломаются, как кости.

— Позволь мне хотя бы попытаться. Ты не обязан прощать меня.

— Хорошо, потому что я не собираюсь тебя прощать.

— Ты звучишь точно как наш отец сейчас.

Сравнение ударяет под дых. — Не смей! Я ничем не похож на него! — Картина падает на пол, коричневая краска вытекает на дорогой ковер, как разлитое красное вино.

— Ты ведешь себя точно как он. Всегда такой жестокий, такой непрощающий, такой недоступный. — Обвинения Луки тихие, но горькие.

— Наш отец был придурком, — выплевываю я, голос как гром.

— Наш отец был мудаком, Данте.

— В этом мы можем согласиться. — Мой смех не содержит юмора. — Но ты не можешь продолжать винить его за свои пожизненные косяки.

— Не могу? — Что-то ломается в голосе Луки. — Я был всего лишь ребенком, когда Ma умерла, Данте. Ты был всем, что у меня было, а теперь у меня нет даже тебя.

Слова пронзают глубже, чем должны. — Я не могу вечно вытаскивать тебя из дерьма, Лука. У меня теперь своя жизнь, жена...

— Мне не нужно, чтобы ты меня вытаскивал. Мне просто нужно, чтобы ты снова был моим братом. — Его голос срывается. — Боже, Данте. Мы же были не разлей вода. Ты был первым, кому я сказал, когда поцеловал мальчика, помнишь? Ты, блять, подставился под удар и ходил с фингалом, чтобы отец не прикончил меня прямо на месте.

Воспоминание находит неожиданно — Лука, дрожащий позади меня, ярость нашего отца, как живое существо, мое тело — единственный щит между ними. — Он был таким фанатиком.

Это случилось за несколько месяцев до смерти Дона Фера-старшего. Пока я боролся со своими чувствами к Алессио, скрывая, кто я, избиение Луки в тот день сделало выбор за меня. Прояснило, что происходит с сыновьями, которые любят неправильно.

— Я не плохой человек, Данте. Два года терапии наконец заставили меня это осознать.

В нем есть что-то другое — устойчивость там, где раньше правил хаос. Отчаянная искра исчезла из его глаз.

Леопарды не меняют свои пятна.

Но даже когда я думаю об этом, я знаю, что это ложь. Посмотрите на меня — Дон Фера, монстр, который рисовал в красном, теперь находит покой в акварелях и тесте для торта. Посмотрите на Данику, испуганную девочку, ставшую Королевой. Трансформация Алессио из безрассудного плейбоя в Дона...

Мой разум похож на поле битвы, старая верность воюет со свежим предательством.

— Думаю, тебе стоит уйти.

— Пожалуйста, Данте. Я скучал по тебе, fratello mio23.

Часть меня хочет сказать это в ответ — признать, сколько раз я брал телефон, почти звонил. Но память о веревочных ожогах и металлических стульях сдерживает мой язык. Некоторые обманы слишком глубоки.

— Просто уходи, Лука.

— Я могу вернуться? — Надежда делает его голос молодым.

Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь сдержать поток замешательства. — Я не знаю; мне нужно время подумать.

— Это не «нет». Я принимаю это. Спасибо, брат.

Я возвращаюсь к своей испорченной картине, увольнение ясно читается в каждой линии моего тела.

Разговор окончен.

Лука уходит тихо, зная мои пределы так же хорошо, как я знаю его. Эмоции никогда не были моей сильной стороной — слишком грязные, слишком сложные.