— Мия, — он протягивает руку, и я вздрагиваю, но он лишь заправляет прядь растрепанных ветром волос мне за ухо. Его пальцы едва ощутимо, как пёрышко, касаются моей щеки — и я чувствую это повсюду. — Ты дрожишь.

— Мне холодно, — полуправда.

— Прости, я забыл, — говорит он и начинает снимать пиджак. — Вот, позволь мне…

— Нет, — быстро отвечаю я. — Со мной всё в порядке. Пожалуйста. Мне нравится холод.

И последнее, что мне сейчас нужно, — видеть его с ещё одним снятым слоем одежды. К тому же изнутри меня буквально сжигает пламя.

— Нам стоит вернуться, — говорю я. — Люди заметят, что нас нет. Джулия…

— Меня не волнует Джулия.

— Камеры…

— Меня не волнуют камеры, — он упирается рукой в ограждение рядом с моей головой, окружая меня, не касаясь, но оставаясь пугающе близко. — Меня ничего из этого не волнует. Не сегодня.

— Тогда что тебя волнует? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

Вижу, как по его лицу пробегает что-то тёмное — голодное, отчаянное, почти пугающее в своей интенсивности.

— Ты знаешь ответ, дорогая, — произносит он.

Чёрт.

Я ныряю под его руку, вырываюсь и отступаю на несколько футов. Ноги всё ещё подкашиваются: высокие каблуки, головокружение и миллион других чувств смешались воедино — возбуждение, страх и отчаянное, ноющее одиночество, которое я так старательно пыталась похоронить.

Он хочет меня.

Он действительно хочет меня.

И я тоже хочу его, помоги мне Боже. Хочу так сильно, что внутри всё болит — будто меня пронзают сотней ножей.

Но я не могу быть с ним. Не могу быть ни с кем. Это проклятие, с которым я родилась, яд, который моя мать вложила в мою кровь ещё до моего появления на свет.

Один поцелуй — и он умрёт.

Одно мгновение слабости — и я снова стану убийцей. И я знаю: в этом весь смысл. Если я когда-нибудь выясню, что Авангард — не просто тот, за кого себя выдаёт, что он — оружие, способное угрожать человечеству, я должна буду его устранить. Будь то поцелуй или любой другой необходимый способ.

От этого всё становится ещё сложнее.

Я отхожу в противоположный угол крыши и обхватываю себя руками, защищаясь от ветра. Город расплывается перед глазами сквозь ядовитые слёзы, которые я не позволяю себе пролить. Позади снова раздаются его шаги. Он идёт следом. Всегда идёт следом.

— Я не причиню тебе вреда, — тихо говорит он.

«Нет, но я могу причинить вред тебе», — думаю я.

— Я знаю, — отвечаю вслух, хотя часть меня всё ещё в этом сомневается. Я не оборачиваюсь. — Мне просто нужна минута.

— Бери столько времени, сколько нужно, — пауза. — Я никуда не уйду.

Да. Именно этого я и боюсь.

Между нами повисает тишина, наполненная отдалённым шумом уличного движения и шёпотом ветра, пробирающегося между зданиями. Я смотрю на огни Таймс-сквер, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вспомнить, кто я и зачем здесь.

Я — шпион. Он — цель. Главная цель.

Это миссия, а не романтическая история, и любые мои чувства — как и его чувства — не должны ставить её под угрозу.

Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я — нечто, что он так или иначе получит.

— Где мы сейчас? — спрашиваю я. Мне нужно сказать что-то обыденное, что-то, что не признаёт искрящегося напряжения между нами. Я чувствую, что Байо хотел бы это услышать.

— На крыше «30 Рок», — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего необычного, словно мы не прилетели сюда по воздуху. Словно он не смотрит на меня так, будто хочет поглотить целиком. — Я иногда прилетаю сюда, когда нужно подумать.

Он нажимает что-то на часах, и через мгновение из крошечных динамиков доносится мягкая, знакомая музыка.

Я моргаю:

— Это… ABBA?

— «The Winner Takes It All», — он протягивает руку, как джентльмен на балу. — Мы не закончили танец на гала. Потанцуем?

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу насчёт ABBA.

Я смотрю на него — этого нелепого, прекрасного, невозможного мужчину — и чувствую, как остатки сопротивления тают.

— Ты хочешь сказать, что американский супергерой, генетически усовершенствованный спаситель человечества, слушает ABBA?

— Это любимая группа моей бабушки, — что-то мягкое мелькает на его лице, делая его моложе. — Марианна. Она была шведкой. Приехала в шестидесятые ребёнком, вышла замуж за моего дедушку, так и не потеряла акцент. Жила в Миннесоте. Она любила включать их пластинки, пока пекла булочки с кардамоном. «Super Trouper», «Voulez-Vous», всё подряд, танцевала по кухне с мукой на фартуке. — Он делает паузу. — Мы редко её видели, и это было обидно. Она была единственным светлым моментом моего детства. Умерла, когда мне было двенадцать.

Это признание звучит нежно на фоне мягкой мелодии. Ещё один кусочек его души, предложенный свободно, не для моей статьи, а для меня одной.

— Кажется, она была замечательной, — тихо говорю я.