— Да, была, — он всё ещё держит руку протянутой и слегка шевелит пальцами. — Так что? Один танец. Без камер, без толпы, без начальников. Только мы.

«Плохая идея, Мия», — вспоминаю слова Байо.

Я беру его руку.

Он притягивает меня ближе, одна рука находит мою поясницу, ладонь тёплая на голой коже. Музыка нарастает — эта ноющая, горько-сладкая мелодия, знакомая по тысячам караоке-баров и свадебных приёмов, — и мы начинаем двигаться. Это не формальный вальс с гала, а что-то более медленное, интимное.

«Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем…»

— Это безумие, — бормочу я ему в грудь.

— Возможно.

— Мы танцуем на крыше «30 Рок» под ABBA.

— Именно так.

— После того как ты привёз меня сюда без спросу.

— В защиту скажу, что ты бы всё равно отказала.

— Отказала бы, — соглашаюсь я. — И всё же в этот единственный момент я думаю, что была бы не права.

Его рука сжимается на моей талии, и я чувствую ровный стук его сердца щекой. Город мерцает внизу, ветер шепчет вокруг нас — и сейчас ничто не имеет значения. Ни миссия, ни тайны, ни яд в моей крови, делающий меня монстром.

Есть только это.

Только он.

Только мы.

Песня подходит к концу. Скрипки набирают силу, последняя щемящая нота повисает в воздухе — а затем наступает тишина.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит вниз.

И прежде чем я успеваю подумать, прежде чем могу его остановить, прежде чем вообще что-либо сделать, он целует меня.

Поцелуй не нежный, не осторожный. Он требовательный, отчаянный, жадный — его губы завладевают моими, словно он умирал от желания, словно неделями сдерживался и наконец, наконец, отпустил себя. Его рука обхватывает мой затылок, пальцы путаются в растрепанных волосах, и он целует меня так, будто мир рушится.

На мгновение я позволяю себе это почувствовать: жар, потребность, невероятное чудо чьих-то губ на моих.

А потом реальность обрушивается обратно.

Потому что мой поцелуй всегда заканчивается смертью.

Я задыхаюсь и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь, всё тело дрожит. Губы покалывает — не от удовольствия, а от ужаса, — и я вглядываюсь в его лицо, жду подёргивания, спазма, первого признака того, что яд начал действовать.

Четыре минуты. Столько потребовалось Тоби. Столько требуется всем. Четыре минуты — от поцелуя до остановки сердца.

— Мия? — он хмурится, жар в его глазах сменяется замешательством. — Что…

— Прости, — выдавливаю я. — Мне так жаль…

— Прости? Что? Нет, Мия, это мне жаль. Я не должен был этого делать.

Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, будто он обжёг меня.

— Эй, — теперь его голос мягкий, обеспокоенный. — Всё в порядке. Я не смог сдержаться. Ужасное оправдание, знаю.

«Ты не сделал ничего плохого. Это я виновата. Я позволила этому случиться. Я позволила себе убить тебя».

— Я просто… я не могу… — я бормочу бессвязно, слова наскакивают друг на друга, пока я вглядываюсь в его лицо в поисках хоть какого-то признака недомогания. Его зрачки. Его дыхание. Цвет кожи. В любую секунду он начнёт биться в конвульсиях. В любую секунду я увижу, как умирает ещё один человек. Человек, к которому я на самом деле испытываю чувства.

И всё же он по-прежнему стоит здесь, всё так же хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами, дышит, жив.

Ничего не происходит.

— Было настолько плохо? — тихо спрашивает он, а секунды всё тянутся.

Я вглядываюсь в него.

Он не умирает.

Он не умирает.

ГЛАВА 15

МИЯ

Секунды растягиваются в вечность, пока я смотрю на Авангарда, жду приступа, который всё не наступает. Жду пены у губ, падения, той ужасной неподвижности, что следует за ним. Я видела это столько раз, и моё тело готово к удару: каждый мускул напряжён в ожидании надвигающегося ужаса.

Но он просто стоит, хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами — растерянный, немного обиженный и очень, очень живой.

Одна минута.

Две.

Может, у него иммунитет? Рэйчел не ответила на мой вопрос, когда я спрашивала, способен ли он переносить яды.

Надежда зарождается во мне, пока я разглядываю его.

Его грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Зрачки нормальные. Цвет кожи не изменился. Он не хватается за горло, не шатается и не проявляет ни одного из тех признаков, что раз за разом выжигались в моём сознании.

Он в порядке.

Он, блять, в полном порядке.

— Мия? — его голос мягкий, обеспокоенный. — Поговори со мной, пожалуйста. Что происходит?

Я не могу говорить. Не могу пошевелиться. Не могу сделать ничего, кроме как стоять здесь. Сердце колотится о рёбра, а разум проносится сквозь целую жизнь ужаса и уверенности, которые только что разбились вдребезги, словно стекло.

Он не умер.

Я поцеловала его — и он не умер.